Дом, где сердце

Светлячки

Глава 1

Городок Сан-Эллис был именно таким, о каком мечтаешь долгими холодными зимними вечерами за чашкой горячего чая, разглядывая морозные узоры на окне.

Маленький, прижавшийся к морю, с узкими уютными улочками, вымощенными светлым камнем, и домиками, окрашенными в пастельные тона. Будто кто-то разлил по склону холма ваниль, лаванду и морскую пену. Воздух пах солью, жасмином и чем-то сладковатым. То ли выпечкой из местной кондитерской, то ли самим счастьем, растаявшим от тепла южного солнца.

Я уже неделю гуляла по этим улочкам, словно погружаясь в сказку с каждым шагом, как будто училась дышать заново. Дышать медленно, смотреть на небо и не торопиться.

Перелет, правда, выдался не из легких. Почти одиннадцать часов в салоне эйрбаса, один за другим, хоть и без пересадок, доконают кого угодно. Да еще сосед, который три часа подряд читал вслух хоррор-роман о маньяке из средневековья своей жене. В целом история была даже интересной, но… чтецу бы дикцию не помешало потренировать.

Я сидела, закрыв глаза, и мысленно водила пальцем по страницам, представляя, как бы я пересказала этот сюжет детишкам в «Светлячке» - обязательно смягчила бы поведение монстра, добавила бы ему каких-то человечных черт, может быть, сострадание к животным, рассказала, что такое порой случается с людьми из-за проблем с самооценкой.

Но все это теперь казалось далеким, как школьный звонок из детства. Сан-Эллис стер усталость, будто карандашную надпись ластиком. Воспоминания о доме – о дежурствах, расписаниях, бесконечных собраниях – отступили на задний план.

Вместо них теперь были утренние прогулки вдоль набережной, экскурсия в старинную оливковую рощу, где деревья были старше любого из присутствующих, и вчерашний визит в горную деревушку. Где старушка в смешном головном уборе, почему-то напомнившем мне русские кокошники, угощала всех приезжих домашним вином.

А задержав на мне взгляд, пожилая женщина сказала что-то на местном языке, что черноволосая девушка экскурсовод перевела примерно как «Твое сердце хорошее, дочка. Боги это видят».

Я не задумывалась, верила ли я в каких-то богов, но в этот момент, захотела, чтобы они действительно существовали. И верили в людей, как мы верим в своих детей.

А потом я стала вспоминать свою жизнь. Себя.

Не ту женщину, что сидит сейчас с коктейлем у моря, в сандалиях на босу ногу, с седыми прядями, что растрепал легкий ветерок и чувством легкого недоверия к собственному счастью. Я даже про свой возраст здесь почти забыла, а ведь сорок шесть лет, это вам не восемнадцать, к сожалению.

А ту, что каждое утро на протяжении уже почти двадцати пяти лет проходила по длинному коридору детского дома «Светлячок», с чашкой чая в руке, горстью леденцов в кармане и искренней улыбкой. Которая была для меня не броней, а способом подарить хотя бы немного тепла моим детям.

Я – воспитатель. Я никогда не была мамой. Не была женой. Никто не звал «мама» за пределами стен этого детдома. Но сколько раз я слышала как детский голосок, то робкий, то звонкий, то с надеждой произносит: «Мама-Надя, можно я у Вас посижу?» - я чувствовала, что это и есть мое. Мой смысл. Мой свет.

Для кого-то эти дети – просто брошенные. Оказавшиеся ненужными. Проблемы, которые не получилось решить. Для меня же они всегда были светлячками. Крошечными огоньками в темноте, которые просто ждут, чтобы их увидели. Заметили. И позволили светить. А я их видела. Каждого.

У меня нет своих детей. И мужа тоже никогда не было. Иногда, особенно в тихие вечера, когда за окном шел дождь, я спрашивала себя: «А что, если бы?..»

Но потом приходил кто-нибудь из моих деток. Малышка Вика с синяком на плече, и глазами полными праведного негодования. Или озорник Саша, который не разговаривал первые три года, только настороженно смотрел по сторонам, как будто изучал мир, прежде чем по-настоящему войти в него.

И я понимала: нет. Не жалею.

Ну, может, совсем чуть-чуть. Но не жалею по-настоящему. Жизнь не переиграешь. Да и зачем? У меня есть смысл.

Многим моим выпускникам уже за тридцать. Многие сами стали родителями. Ни один не бросил своего ребенка. Ни один. Каждый из них, когда держал на руках свое дитя, вспоминал, наверное, как я держала их.

Как мы вместе учились понимать друг друга. Что за упрямством порой стоит страх. За грубостью скрывается боль. За молчанием прячется немой крик, мольба о помощи.

И они не забывают меня. Звонят. Приезжают. Привозят домашнее варенье, конфеты. Иногда присылают фотографии, как будто хотят сказать: «Вы видели меня ребенком. А теперь посмотрите – кем я смог стать».

Однажды прислали билеты на премьеру мюзикла.

- Это мой первый спектакль, - взволновано говорила Марина по телефону. – Я стала актрисой. А в первом акте – сцена, где девочка-героиня поет колыбельную своей кукле. Это… - ее голос чуть дрогнул. – Я посвящаю ее Вам.

Я плакала на премьере. Не от грусти. От счастья. Моя Маришка. Моя солнечная рыженькая девочка смогла воплотить свою мечту.

А эта поездка… Она тоже была подарком от одного из воспитанников.

От Гриши. То есть теперь то Григория Атаева. Того самого тихого мальчика с длинной светлой челкой, которая всегда падала на глаза, закрывая половину лица, будто он боялся, что кто-то слишком внимательно будет на него смотреть.