Дом, которого нет

ГЛАВА 1. Летописец

Моей бабушке Марии Панфиловне и всем, чьи голоса продолжают звучать.

В нашем городе есть места, обойдённые временем и современностью. Наш старый двухэтажный дом с поблёкшим фасадом был именно таким — дряхлым, но полным достоинства свидетелем. За его тяжёлыми стенами ютилось несколько семей, а окна с каким-то затаённым вызовом смотрели на суету главной улицы. Снаружи он казался непритязательным: обычная оштукатуренная кирпичная коробка под четырёхскатной шиферной крышей, грязно-охряного цвета. Но всё нутро этого строения — перекрытия, полы, внутренние перегородки — было сплошь деревянным. Наверное, поэтому дом казался живым.

Меня зовут Александр, но для домашних и соседей — просто Саша. В ту пору, когда я начал вести свои наблюдения, мне было двенадцать. Самый обычный русый мальчишка с вечно сбитыми коленками и пытливым взглядом. Собственная внешность меня тогда совершенно не заботила — куда интереснее было наблюдать за суетой вокруг.

В этот дом мы переехали два года назад. Раньше наша семья жила в благоустроенной квартире: с горячей водой, ванной и унитазом, который можно смыть простым нажатием ручки. Мама говорила, что там было очень сыро, из-за чего мой младший брат Максим часто болел. Кашлял ночами так, что стены, казалось, вздрагивали. Ради его здоровья нам якобы и пришлось переехать сюда.

Только во взрослом возрасте я понял, что настоящей причиной были долги отчима и растущая нужда, вынудившая нас променять комфорт на эти ветхие стены, получив при этом хоть какие-то деньги. Но тогда, в двенадцать лет, я безоговорочно верил в мамину версию.

И вот мы оказались в доме, где центральное отопление хотя и провели, батареи чаще всего оставались чуть тёплыми. Чтобы не замёрзнуть, приходилось по старинке топить печи дровами. Зато у этих полумёртвых батарей был один плюс: зимой мы потихоньку сливали из них горячую воду для хозяйственных нужд, что немного скрашивало наши суровые будни.

Формально в нашей семье был мужчина — мой отчим, Виталий Николаевич. Когда он только появился в нашей жизни, я гордился им: сильным, мастеровитым, пахнущим бензином и ветром. Но в моей детской памяти именно тех лет, когда мне исполнилось двенадцать, он уже превратился в фигуру почти призрачную, вынесенную за скобки нашей повседневности. Светлые дни остались в прошлом, и теперь он жил своей, отдельной жизнью: пропадал на заводе, ковырялся в чужих моторах, а чаще — тонул в пьяных застольях, избегая домашних хлопот. Поэтому все тяготы легли на плечи мамы и бабушки.

Жили мы бедно, так как почти все деньги уходили на выпивку отчима, но в детстве я этой нужды совершенно не замечал. Я рос пухлым, жизнерадостным мальчишкой — да и как тут будешь грустить или худеть, если бабушка умудрялась творить настоящие кулинарные чудеса из ничего? Пусть продукты были самыми дешёвыми, но её жареная копеечная мойва казалась деликатесом — горячая, с хрустящей корочкой! А суп из консервированной кильки в томатном соусе! Его аромат распространялся на весь подъезд, заставляя соседей принюхиваться на лестнице!

Наше жилище было полно таинственных закоулков. Особенно интриговал подвальный этаж. Снаружи его окна и бывший вход давным-давно засыпало землёй, наглухо отрезав от внешнего мира. Но внутри остались пустоты, и обитатели первого этажа, подобно кротам, прокопали ходы под собственными полами, освоив эти сумрачные недра. Дядя Серёжа обустроил там мастерскую и никого туда не пускал. «Нечего там детям шастать!» — рычал он, если замечал мой любопытный взгляд, направленный к его подземному царству. А молчаливый дядя Пётр превратил свой кусочек подземелья в настоящий погреб с бочками солений и горами картофеля. Когда он изредка приоткрывал дверь в свои владения, оттуда тянуло прохладой и кисловатым духом квашеной капусты.

Уклад нашего дома напоминал путешествие в прошлое. Водопровод и канализация — не более чем роскошная фантазия для обитателей этих стен. Каждое утро я видел вереницу соседей, плетущихся с вёдрами к колонке, расположенной в двух кварталах, на углу улиц Свободы и Первомайской. Зимой этот поход превращался в настоящее испытание: пальцы замерзали от ледяных дужек вёдер, а вода норовила выплеснуться на ботинки, мгновенно превращаясь в коварную корку.

— Сашка! Да подсоби же! — кричала бабушка, когда я пытался прошмыгнуть мимо, пока она тащила полные вёдра.

— Ба-а-а, мне уроки делать надо! — канючил я, но всё-таки останавливался и забирал у неё тяжёлую ношу.

— Уроки, уроки, — ворчала она беззлобно. — А кто вчера до темноты на улице шлындал?

Я только виновато улыбался. От бабушкиного всевидящего ока ничего не скроешь.

Деревянная будка туалета с приходом зимы становилась нашей главной пыткой. Когда стояли морозы, внутри намерзали причудливые глыбы, которые взрослые с усмешкой именовали «сталагмитами». Эти ледяные скульптуры превращали поход в туалет в цирковой номер: приходилось балансировать в немыслимых позах, чтобы справить нужду.

За уборной располагалась глубокая яма, прикрытая сверху дощатым помостом с небольшим люком. Через этот проём обитатели дома сливали бытовые отходы. Вокруг этого сооружения неизменно кружились полчища огромных мух изумрудно-металлического оттенка, которые наполняли воздух таким неистовым гулом, что в нём чудилось осмысленное бормотание.

Однажды Колька из соседнего дома предложил мне пари:

— Слабо постоять у этой ямы пять минут?

— А на что спорим? — деловито поинтересовался я, хотя внутри уже всё сжималось от омерзения.