Дом, которого нет

ГЛАВА 2. Ухта

По вечерам, пока взрослые верят, что я сплю, я лежу с открытыми глазами и слушаю дыхание дома. Наш старый кирпичный дом в центре города — живой: он ворочается, вздыхает, бормочет на своём странном языке. То скрипнет половицей, то шелестнёт шторой, то вдруг подаст голос в трубах, разнося по этажам едва уловимые сигналы.

В этих звуках — жизни обитателей, такие разные и порой пугающие. Я натягиваю одеяло на голову, пытаясь заглушить симфонию из обрывков слов, шагов и давящего безмолвия.

Иногда мне кажется, что дом дышит в такт со мной. Задержу дыхание — и он замрёт. Выдохну — и ветер в печной трубе откликнется протяжным вздохом.

На первом этаже, в квартире с выходящими на северную сторону окнами, живут тётя Зина и её сын Николай. Ей, наверное, лет шестьдесят, но выглядит она гораздо старше; создаётся впечатление, что жизнь обложила её дополнительным налогом, взыскав сверх положенных лет ещё десяток-другой морщин, седин и болезней. Она всегда в одном и том же выцветшем халате когда-то василькового цвета, с редкими седыми волосами, собранными в жидкий пучок на затылке и скреплёнными потемневшей от времени шпилькой. Её полные руки с короткими пальцами всё время проверяют карман, где хранится связка ключей.

— Опять эти, со второго этажа, шастают здесь, — бормочет она себе под нос, заметив меня у калитки. — Всё высматривают, всё вынюхивают!

— Здрасьте, тёть Зин, — говорю я, проходя мимо. — Я просто в школу иду.

— Ну-ну, — качает она головой, не глядя на меня. — Все просто идут, а вещи пропадают.

Её глаза постоянно бегают, выхватывая из пустоты невидимые угрозы: тётя Зина явно ловит сигналы на своей недоступной остальным волне. По дому она передвигалась крадучись, прижимаясь к стенам. Её шаги — это не просто передвижение из одной точки в другую, а целая стратегия выживания в мире, полном призрачных врагов.

— Опять у меня вчера полотенце украли, — цепляет она маму за локоть, встретив нас у колонки. — Такое хорошее было, с розочками, вышитыми по краю. Розочки красные на голубом фоне. Вот такие цветочки, — она показывает скрюченными пальцами размер узора, — вышитые крестиком, я ещё от матери получила, царствие ей небесное. Точь-в-точь как у вас на бельевой верёвке сушится.

Мама улыбается вежливо и объясняет, что наше полотенце бабушка подарила на новоселье, когда мы только переехали в этот дом, но тётя Зина лишь головой качает, и седой пучок на затылке недоверчиво дрожит:

— Да знаю я, знаю, — отмахивается она, поджимая губы. — Конечно-конечно, я же не говорю, что это вы. Но полотенце было точно такое же. Только вчера ещё висело, а сегодня — нет. И замки целы, и окна заперты. Сквозь стену просочились, окаянные! Я ж говорю — воры нынче не те, что раньше. Раньше хоть в глаза грабили, а эти... эти как духи какие-то — бесплотные!

Мама тяжело вздыхает, перехватывая ведра поудобнее.

— Найдётся ваше полотенце, тётя Зина, — говорит она с терпением человека, привыкшего к подобным разговорам. — Может, в другое место положили и забыли?

— Ничего я не забываю! — возмущается старуха. — Это у вас, молодых, всё из головы вылетает, а я знаю, где что лежит. До последней иголки!

И так всегда. Увидит у кого-то новую кастрюлю — значит, у неё такую же украли. Заметит у соседских детей игрушку — обязательно скажет, что точно такую покупала своему Коленьке, когда тот был маленький, да вот, украли. В мире тёти Зины предметы не покупаются и не изнашиваются — они существуют в ограниченном количестве и могут только перемещаться из одних рук в другие путём таинственных похищений.

Её сын Николай — грузный парень лет двадцати, молчаливый и неподвижный, похожий на массивный дубовый шкаф. Лицо у него круглое и бледное, с мягкими чертами, без единого волоска. Но в его глухой, тяжелой неподвижности было что-то пугающее. Он мог часами сидеть на лавке, уставившись в одну точку на кирпичной стене. Казалось, брось в него камень или крикни над самым ухом — он даже не вздрогнет, навсегда запертый в своей невидимой камере.

Мама как-то рассказывала, что в младенчестве у него была родовая травма, из-за которой часть его мозга «спит». Мне тогда представилось, что внутри его головы есть комната с задёрнутыми шторами, где в вечных сумерках дремлет что-то важное — может быть, слова, которые он мог бы сказать, или мысли, которые так и не стали ясными.

Несколько раз в день Николай выходит во двор, тяжело опускается на длинную деревянную лавку, спинкой которой служит красная кирпичная стена соседнего дома, и сидит там подолгу — иногда по нескольку часов. Просто сидит, положив пухлые руки на колени, и смотрит перед собой. О чём он думает? Что видит в этом пространстве между домами, в этом квадрате неба, обрамлённом крышами и ветвями старого тополя? Порой мне кажется, что ничего — в его взгляде царит пустота, и сам Николай, подобно забытому кокону, кажется лишь покинутой оболочкой.

А иногда — всего на мгновение — его взгляд вдруг фокусируется — и тогда кажется, что он видит больше, чем любой из нас, взирая с высоты своего особого состояния на мир без фильтров и масок.

Однажды я видел, как бабочка — ярко-оранжевая, с чёрными точками на крыльях — села ему на руку. Он не шелохнулся, не попытался согнать её или рассмотреть. Бабочка посидела немного, расправляя и складывая крылья, потом улетела. А Николай продолжал сидеть неподвижно, глядя в пустоту.

Мама говорит, что Николай болен и нам нужно быть с ним приветливыми, но не навязываться. «У него своя жизнь в голове, — объясняла она, — и нам в неё хода нет». Я здороваюсь, когда прохожу мимо, но он редко отвечает. Только иногда, если у него хороший день, его губы слегка дёргаются, пытаясь сложиться в улыбку — это робкое движение губ напоминает попытку запустить давно заржавевший механизм.