Дом, который построила злость

Смерть с запахом лилий

Серебряный нож вошёл в горло легко, почти нежно — так нож входил в растопленное масло.

Вильгельмина успела увидеть собственное отражение в лезвии. Глаза — выцветшие, с желтизной вокруг зрачков. Кожа — пергамент, натянутый на скулы. Шея — веревки сухожилий, перевитые синими жилами. В этом отражении не было женщины, которой она когда-то была, она видела лишь чудовище, почти побежденное проклятием, которое на неё наложили.

Боль пришла не сразу. Сначала — удивление. Холодное, чистое удивление, как первый снег, который падал на ещё не остывшую землю. Она смотрела в лицо того, кто держал нож, и со спокойной обреченностью узнавала его.

Виннайт.

Её племянник. Её убийца. Её проклятие и наказание.

В этот раз он смотрел на нее без ненависти. В момент её первой смерти он плакал. Во второй — кричал. В третьей — смеялся, и этот смех она помнила до сих пор, потому что он звучал как разбитое стекло. В четвертой он был молчалив, в пятой — тороплив, в шестой — холоден. А теперь он был равнодушен. Смотрел сквозь нее, как сквозь окно, за которым нет ничего, кроме темноты.

— Тётя, — сказал он, и голос его был спокоен, как вода в колодце. — Я просто хочу, чтобы всё это закончилось.

Она хотела что-то ответить, сказать, что это никогда не закончится. Что она уже умирала семь раз, и каждый раз возвращалась в одно и то же утро, в один и тот же дом, где пахло лилиями и смертью.

Но вместо слов из горла хлынула кровь. Тёплая, густая, она залила кружевной воротник, растеклась по груди темным пятном, похожим на карту неведомой страны. Вильгельмина опустилась на колени. Паркет был холодным. Она вдруг подумала, что в этом доме всегда было холодно, даже летом, даже когда топили камины, а она куталась в шали и пледы, как столетняя старуха, которой она и была снаружи. Внутри же ей не было и тридцати. Всё ещё та девушка в бальном платье, которая презрительно смотрела на графа Алландо и смеялась над его признанием и предложением. Смеялась так громко, что люстры дрожали, а гости отворачивались, чтобы скрыть неловкость. Не нужно было отвергать его, возможно, тогда ничего бы не случилось. Он проклял её в назидание за её жестокость, а сама она в попытках снять это проклятье наложила ещё одно, и теперь помимо того, что старческая немощь медленно убивала её, она попала в замкнутый круг, в котором умирала снова и снова. Временная петля спутала счет, превратила годы в бесконечную спираль, где каждый виток повторял предыдущий с неумолимостью часового механизма.

Вилл упала на бок. Краем глаза она видела Найта — он стоял неподвижно, опустив руки, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать. Не раскаяние. Не боль. Только усталость.

— Прости, — обречённо сказал он, но это слово давно потеряло смысл. В этой петле «прости» означало «я больше так не могу». А «я больше так не могу» означало «я убью тебя снова».

Вильгельмина закрыла глаза.

И мир исчез.

Она проснулась от запаха лилий.

Он был везде: в простынях, в шторах, в тяжелом воздухе спальни, которую не проветривали всю ночь. Этот запах преследовал её в каждом перерождении, и как же она ненавидела его. Лилии стояли в вазе на туалетном столике — белые, с тяжелыми головами, похожими на черепа. Их прислала сестра за три дня до своей смерти, а они всё ещё не завяли. «Для твоей спальни, Вилл. Здесь так мрачно, нужно больше света». Эбигейл всегда хотела принести свет туда, где его не могло быть.

Вилл с трудом разлепила глаза.

Потолок был тем же: лепнина в виде завитков и розеток, люстра из горного хрусталя, которая не зажигалась уже много лет. Тяжелые портьеры из синего бархата, дубовая мебель с львиными головами на подлокотниках, камин с погасшими углями. Тело было тем же: старое, морщинистое, с узловатыми пальцами и больными суставами, которые ныли ещё до того, как она успевала пошевелиться.

Семь смертей. Семь оборванных жизней. Началась восьмая.

Она села на кровати, и позвоночник отозвался тупой, ноющей болью, которая была ей так же привычна, как собственное дыхание. В зеркале напротив отразилась старуха с мерзкими чёрными линиями на теле, похожими на вены: они ползли по рукам, поднимались к шее, опутывали тело паутиной проклятия.

Вилл подняла руку. Свет из окна падал на иссохшую кисть, и на коже проступали чёрные прожилки — как трещины на старом фарфоре, как корни деревьев под тонким слоем снега. Алландо был посредственным магом, однако именно это его проклятие оказалось почти совершенным, вероятно его ненависть и обида придали ему сил. Проклятье росло на её злобе, как плесень на сыром хлебе, и чем больше она ненавидела, тем сильнее оно опутывало ее. А она умела ненавидеть. Это было единственное искусство, которое она отточила с годами.

В дверь постучали.

Три удара. Коротких. Ровных. Томас никогда не стучал иначе. Он был дворецким в этом доме двадцать лет, он видел, как она росла, и прислуживал ей и Эбигейл с самого детства. И за эти двадцать лет он ни разу не изменил своим привычкам. Она знала, что он скажет, ещё до того, как он откроет рот. Знала, потому что слышала эти слова бесчисленное количество раз.

— Ваша светлость, — голос Томаса был глухим, с хрипотцой, которую дали годы и простуженные коридоры. — Прибыл экипаж из поместья графа Люция.

Вилл не ответила. Она смотрела на свои руки, на чёрные линии, которые покрывали их почти полностью, и думала о том, что в прошлый раз, когда она рассматривала себя, линий было меньше. На три меньше. Или на пять. Она сбилась со счета. Каждое перерождение добавляло новые, и теперь они покрывали её тело, как трещины на льду, который вот-вот проломится.