Дом на Туманной

Глава 4

Москва за окнами решила показать характер. Едва Анна успела завершить разговор с риелтором, как небо над Арбатом, и без того серое, налилось чернильной синевой, и город накрыл ливень. Это был не вялый питерский дождик, а настоящий шторм — резкий, шумный, беспощадный. Старые оконные рамы вздрагивали от ударов ветра, и стекла дребезжали так жалобно, словно готовы были осыпаться внутрь комнаты в любую секунду.

Анна сидела на пыльном диване, поджав ноги, и с остервенением листала приложения бронирования отелей. Экран телефона светился холодным голубым светом, выхватывая из полумрака её усталое лицо.

— Пятьдесят тысяч за ночь? Вы серьезно? — пробормотала она, глядя на ценник за стандартный номер в «Мариотте» по соседству. — Что у вас там, краны из золота?

Похоже, в городе проходил какой-то очередной экономический форум или фестиваль. Всё приличное в радиусе пяти километров было либо занято, либо стоило как крыло самолета. Ехать сейчас на окраину, в спальные районы, по десятибалльным пробкам и под стеной дождя, не было никаких сил. Тело ломило от напряжения, глаза слипались.

Она выключила телефон и бросила его на диван.

— Я хозяйка здесь или кто? — громко спросила она у темного шкафа. Шкаф промолчал, но его молчание показалось ей осуждающим.

Упрямство, то самое, что помогало ей выбивать скидки у поставщиков и спорить с прорабами, подняло голову. Сбегать из собственной (пусть и наполовину) квартиры из-за дождя и пыли? Ну уж нет. Она переночует здесь. В походных условиях. А завтра с утра вызовет клининг, оценщиков и грузчиков, чтобы вывезти весь этот хлам на свалку.

Анна встала и решительно направилась к комоду, который приметила еще во время первого обхода. Ящики выдвигались с трудом, деревянные полозья рассохлись, но внутри её ждал сюрприз.

Стопки белья. Белоснежные простыни, наволочки с фестонами, тяжелые пододеяльники с ромбовидным вырезом посередине. Всё это было проложено маленькими тканевыми мешочками — саше. Анна поднесла один к лицу. Сухая лаванда. Запах был слабым, но он начисто перебивал затхлость комнаты. Белье было старым, льняным, с вышитыми вензелями в уголках, но абсолютно чистым и накрахмаленным до хруста. Казалось, Аграфена Витальевна готовилась к приему гостей последние лет тридцать.

Анна расстелила простыни прямо поверх пыльной обивки дивана в гостиной, создавая своеобразный «островок безопасности». Получилось гнездо — белое пятно посреди темного моря старья.

Поход в ванную стал отдельным испытанием. Она повернула вентиль с облупившейся эмалью, и трубы в стенах запели. Это был низкий, вибрирующий гул, переходящий в вой — настоящий «трубный глас», от которого задрожал пол. Кран чихнул, плюнул ржавчиной, и только спустя минуту пошла относительно чистая, ледяная вода.

Умываясь, Анна старалась не смотреть в зеркало над раковиной. Старая амальгама пошла пятнами, и лицо в ней отражалось искаженным, посеревшим, словно портрет Дориана Грея, который старел вместо хозяйки.

— Спать, — приказала она себе. — Просто выключиться до утра.

Она вернулась в гостиную, забралась под колючее шерстяное одеяло, которое нашла там же, в комоде, и накрылась сверху своим пальто.

Сон не шел.

Днем, когда с улицы доносился шум машин, квартира казалась просто тихой. Ночью, когда ливень за окном превратился в монотонный шум, дом ожил. Он начал звучать.

Где-то в коридоре скрипнул паркет. Отчетливо, сухо. Словно кто-то прошел от входной двери к кухне. Анна напряглась, вслушиваясь. Тишина. Потом снова — скрип.

«Температурное расширение, — сказала она себе, крепче сжимая телефон. — Дерево остывает. Это физика, Света, просто физика».

В углу вдруг затикали часы. Анна могла поклясться, что днем маятник висел неподвижно. Теперь же ритмичное тик-так, тик-так молоточками било по нервам.

Сверху, от соседей, донесся глухой звук, похожий на падение тяжелого предмета, а затем — обрывок мелодии. Кто-то играл на пианино? Или это радио? Звук был настолько глухим, что казался галлюцинацией, эхом, застрявшим в перекрытиях.

Анна села на диване. Ощущение незащищенности стало невыносимым. Пространство давило. Квартира была огромной, темной и чужой. Тени от уличных фонарей, пробивающиеся сквозь мокрые ветки деревьев за окном, ползли по стенам, превращая накрытую простынями мебель в сутулые фигуры.

Ей нужно было подвигаться. Стряхнуть этот липкий, иррациональный страх городской жительницы, привыкшей к стерильности евроремонта.

Анна включила фонарик на телефоне и встала. Луч света разрезал тьму. Она пошла не в коридор, откуда слышался скрип, а в спальню — комнату, в которую днем она лишь заглянула мельком.

Здесь пахло иначе. Гуще. Сладше.

Луч скользнул по стенам. Обои здесь были другими — не бумажными, а тканевыми. Темно-зеленый шелк с потускневшим золотым тиснением. Они выглядели роскошно и жутковато одновременно, напоминая кожу гигантской рептилии. Местами ткань натянулась, местами провисла пузырями, отстав от стены. Казалось, что стены дышат.

Анна подошла к кровати с высокой резной спинкой. Направила свет на стену у изголовья.

— Кошмар реставратора, — прошептала она.

Обои в этом месте вздулись огромным пузырем. Анна коснулась его пальцами. Под шелком чувствовалась пустота и крошащаяся штукатурка. Она провела рукой ниже. На уровне её бедра шелк был затерт, ворс почти исчез, оставив гладкую, блестящую проплешину. Будто кто-то годами, десятилетиями терся об это место спиной или рукой. Или, может быть, здесь стояла детская кроватка, и ребенок возил по стене игрушкой?

Ей стало скучно бояться скрипов. Руки требовали действия. Проснулся профессиональный инстинкт: увидеть дефект — устранить дефект. Или хотя бы понять масштаб бедствия.

— Всё равно сдирать, — сказала она вслух, оправдываясь перед невидимыми хозяевами.

Анна поддела наманикюренным ногтем край шелкового полотна там, где оно лопнуло от времени. Ткань поддалась неожиданно легко, с сухим, трескучим звуком, похожим на шепот рвущейся бумаги.