Дом на Туманной

Глава 6

Анна приблизила телефон к стене, щурясь от бьющего в глаза отраженного света. Графит карандаша, вдавленный в штукатурку с отчаянной силой, тускло, маслянисто блестел в луче диода. Почерк был совсем не похож на те неуверенные детские каракули, что она нашла в спальне. Этот был острым, летящим, нервным. Буквы наскакивали друг на друга, словно человек писал в полной темноте или в страшной спешке, когда каждая секунда была на счету.

Текст гласил:

«Лена, если найдешь это — я жив. Жди. Сережа. 10.68».

Анна перечитала эти три строчки раз, другой, третий. «Сережа»… Имя царапнуло слух какой-то интимной простотой. Не Сергей, не Дмитрий, а домашнее, теплое имя для своих. Но тон записки был ледяным. Это не было любовное послание школьника, назначившего свидание у кинотеатра.

Глаз зацепился за цифры. 10.68. Октябрь тысяча девятьсот шестьдесят восьмого.

Анна, историк искусства по первому образованию, машинально начала перебирать в голове картотеку дат. Шестьдесят восьмой. Август — ввод танков в Прагу. Конец «оттепели». Начало эры заморозков, арестов, психушек и кухонных разговоров шепотом. Если этот Сережа оставил такое послание в октябре шестьдесят восьмого, значит, он знал, что за ним могут прийти. Значит, он знал, что может исчезнуть, и единственным способом связаться с этой Леной останется стена под обоями.

Ей стало холодно. Не от сквозняка, который гулял по старой квартире, а от внезапного, пронзительного ощущения чужой беды. Стена перестала быть просто перегородкой, разделяющей комнаты. Она превратилась в мембрану, сквозь которую просачивался страх другого человека.

Анна опустилась на пол, прямо на грязный паркет, скрестив ноги по-турецки. Фонарик продолжал светить на надпись, превращая её в главный экспонат этой ночной выставки.

Сна не было ни в одном глазу. Мысли метались между двумя находками. Там, в спальне — аляповатый красный цветок сорок шестого года, гимн жизни после катастрофы. Здесь, в гостиной — скупая записка шестьдесят восьмого, крик надежды перед лицом новой катастрофы.

— Господи, — прошептала она в тишину. — Я же занимаюсь профанацией.

Вспомнились её последние проекты: модные лофты, где рабочие старательно сбивали штукатурку, а потом покрывали кирпич кислотой, чтобы он выглядел «старым». Фальшивая история за бешеные деньги. А здесь, в этой вонючей, запущенной квартире, история была настоящей. Живой. Кровоточащей. Она была запечатана здесь, как муха в янтаре, законсервирована слоями дешевых советских обоев.

Гроза за окном начала стихать. Яростный стук ливня сменился редким, усталым перестуком капель по жестяному карнизу. Квартира, еще час назад казавшаяся враждебным склепом, вдруг изменилась. Она больше не пугала. Казалось, дом, увидев, что его услышали, перестал защищаться и доверчиво подставил свои шрамы под луч её фонарика.

***

Утро наступило незаметно, просочившись сквозь щели в шторах серым, мутным светом.

Анна стояла на кухне, кутаясь в пальто. В руке дымилась чашка с растворимым кофе — пакетик нашелся на дне её рюкзака, как неприкосновенный запас. Воду она вскипятила в старом пластмассовом чайнике, который отыскала в шкафу. Он работал, хоть и пах при нагревании горелой проводкой.

Дневной свет был безжалостен. Он не создавал таинственных теней, как фонарик, а тупо и грубо высвечивал всё убожество обстановки: горы мусора, лохмотья обоев на полу, вековую пыль на плинтусах. Квартира выглядела как поле битвы, проигранной много лет назад.

Любой нормальный человек — риелтор, инвестор, да и сама Анна еще вчера — сказал бы: «Сносить всё к чертовой матери. До кирпича. Вызывать бригаду с ломами и мешками».

Анна сделала глоток мерзкого кофе и посмотрела в темный проем коридора, ведущий в комнаты.

Если она вызовет бригаду, они собьют штукатурку. Они уничтожат красный цветок. Они сотрут Сережу, Лену и их страх. Они превратят всё это в строительный мусор, который вывезут на свалку в пластиковых мешках. Это будет не ремонт. Это будет вандализм. Убийство памяти.

На столе коротко вибрировал телефон. Анна вздрогнула, возвращаясь в реальность двадцать первого года.

Сообщение от Кости:

«Ань, нашел толкового оценщика. Готов подъехать к 12:00. Ключи у тебя? Будешь на месте?»

Палец Анны завис над экраном. Логика кричала: «Пиши ДА!». Это самый разумный выход. Оценить, выставить, продать, уехать в Питер, забыть. Вернуться к Илоне, к шторам цвета тумана, к своей безопасной, стерильной, успешной жизни.

Она посмотрела на свои руки — пыльные, с обломанным ногтем на указательном пальце. Потом перевела взгляд на стену в гостиной, где под лоскутом обоев виднелось карандашное: «…я жив».

— Нет, — сказала она вслух.

Она стерла начатое «Да» и быстро набила:

«Отбой, Кость. Я пока снимаю с продажи. Нужно разобраться с документами и… семейными делами. Извини. Я наберу позже».

Нажала «Отправить» и тут же заблокировала экран, отрезая путь к отступлению.

Решение было принято. И это был не альтруизм. В Анне говорило профессиональное любопытство и, чего уж греха таить, желание сбежать. Ей вдруг стало гораздо интереснее разгадать этот квест — кто такие Сережа и Лена, что случилось с ребенком, нарисовавшим цветок, — чем выбирать итальянскую плитку. Это был вызов.

Но одной ей не справиться. Она умеет отличать модерн от ар-деко, но копаться в архивах, искать людей, восстанавливать генеалогические древа — это не её профиль.

Анна вернулась в прихожую, где на столике лежала папка с документами о наследстве. Вчера имя второго собственника было для неё лишь досадной помехой, юридическим казусом, мешающим быстрой сделке. Сегодня это имя стало единственной ниточкой.

Она раскрыла бумаги, пробегая глазами по строчкам, пока не нашла нужное.

Орлов Максим Петрович.

Историк-архивист.

— Ну что ж, Максим Петрович, — пробормотала Анна, доставая телефон. — Надеюсь, вы любите загадки.