Дом на Вишневой улице

Летопись 14. Амалия

Амалия Павловна точно знала, что человек она непростой, поэтому говорить об этом незачем. Собак не любит, кошек тоже. Да и людей, собственно, не жалует. Судьба к ней добра не была, к чему быть доброй в ответ? Если сразу быть готовой к тому, что тебя никто не полюбит, то жить гораздо легче. Дочка у неё была, сбежала из дома лет двадцать назад. Амалия Павловна знала, дочка живёт хорошо – соседи рассказывали. Замуж вышла, двое детишек у нее: мальчик и девочка. А что к родной матери за двадцать лет ни разу не зашла, так это дело привычное. Иметь детей вообще дело неблагодарное. Надо бы успеть донести эту мысль до своей квартирантки Юли, пока она не наделала глупостей. Не то чтобы Амалии было дело до девчонки, но от скуки чего только не придумаешь.

– Говорю тебе, мажор он. Поматросит и бросит, – втолковывала она квартирантке, пока та мыла посуду. Когда пришла в её дом, делать толком ничего не умела. Сейчас под её чутким руководством, многому научилась. – Слышь? Андрей твой. Мажор, говорю.

– Уж и не знаю, Амалия Пална, – качала головой Юлька, натирая тарелки до блеска. – Мне кажется, он хороший. И нравлюсь я ему. А иначе, зачем бы цветы подарил?

Она мотнула головой в сторону подоконника, где стояли белые розы. Букет смотрелся до странного чужим в простенькой обстановке кухни, да еще и поставленный в трехлитровую банку, потому что у Амалии ваз сроду не водилось.

– Подарил, потому как нужно ему кое-что от тебя, а денег куры не клюют. – Амалия крутанула колёса своей коляски, развернувшись к обеденному столу. Там лежала новенькая газета, Юлька только сегодня принесла. В ней были кроссворды, которые она очень любила. – Семейка у них небедная. Папаша — адвокат, сынок тоже.

– Но Андрей — простой парень, – не соглашалась Юля. – Если бы он хвалился деньгами, так нет, ни разу не слышала.

Амалия, застывшая над чистым, неизведанным кроссвордом, рассердилась. Она сняла очки, махнув ими в сторону Юльки.

– Говорю тебе, а толку ноль. На черта ты ему, голытьба сдалась?

Юлька пожала плечами, явно оставшись при своём мнении. Сначала отношения у них с квартиранткой не заладились. Марь Иванна, забежав как-то за таблетками, попеняла, что живёт совсем одна. Случись чего, не сразу и хватятся.

– Сиделка ко мне ходит, из соцзащиты. Зачем мне кто-то? – Сначала не соглашалась Амалия. Но потом поразмыслила, и соседку послушала. Дала объявление в газете, что сдаст комнату скромной одинокой девушке без вредных привычек. Пришла Юлька – голь перекатная, с Той стороны. Родители-алкоголики, за душой ни гроша. Понятно, что делать ничего не умела. Хотя Амалии нравилось, что Юлька с ней не спорит. Дочка всегда с ней спорила.

Сиделка к ней ходила одна и та же. Грузная женщина, неразговорчивая. Помыла, постирала и ушла. Собеседник из неё, как из Амалии балерина. Поэтому, когда несколько дней назад пришла другая, совсем молодая девчонка, Амалия обрадовалась, хоть и виду не показала. Она выяснила, что девушку зовут Нина, она студентка. Семья небогатая – она да сестра старшая. Деньги нужны на учебу, вот и подрабатывает. Вечером в парикмахерской пол моет, а в свободные от учебы дни сиделкой, значит. Когда Юлька убегала на работу, добычей Амалии становилась Нина.

– И что же, парень-то есть у тебя?

– Нет, – пожимала плечами Нина, – был один, расстались мы.

Оно и понятно, что бросил мужик. Девчонкой она была видной: глаза в пол-лица, волосы длинные, в косу заплетены – ну просто Аленушка с картины Васнецова. Только штанишки узкие, да майки, пуп не закрывающие, – разве это одежда? Кто на девушку посмотрит, если выглядит она, как нимфетка.

– Как кто? – смеялась Нина, складывая белье. – Ну и слова вы знаете, Амалия Павловна. Вам бы в нашем университете преподавать. Профессоров бы за пояс заткнули.

Амалия гордилась этим весь остаток дня. Когда сидишь дома, то событий в жизни не так уж и много. Посмотреть сериал, принять таблетки. Кроссворд новый погадать, если кто из девчонок принёс. В окно смотреть Амалия не могла. Подняться с кресла никак, ноги были совсем слабыми. Только и хватало сил в коляску с кровати сесть, да в туалете на унитаз перебраться. Окно — вещь недостижимая, усилий нужно много. Сидя, она видела лишь зелень тополей, да мелких птичек. Книжки читать она не слишком-то любила. Там врали много. Про любовь, отношения. В конце всегда всё было хорошо. А в жизни разве так бывает? Ну вот, нет ведь, зачем неправду писать? Печатали бы как есть – девушка из провинции приехала в столицу, и не замуж за богатого вышла, а пошла в столовую посуду мыть. Родила ребёнка от грузчика и теперь тянет малыша, корячась на трёх работах. А то понапишут сказок, а такие, как Юлька верят, что принц в них влюбится.

Однажды Юлька принесла цветок: нечто совершенно чахлое, нежизнеспособное, похожее на траву лесную. И кто удумал такое в горшок пихать?

– Выкинули его, – сокрушалась Юлька, – выставили в подъезд помирать.

– Не донесли до помойки, а ты в дом тащишь? – рассердилась Амалия.

– Может, вылечу его. Все жить хотят, и цветок тоже. Только не ухаживал за ним никто.

Полила каменистую землю, и на работу побежала. Амалия цветов не любила. Чего их любить – всё и так в жизни непостоянно, а растения недолговечны, как пламя свечи в ветреный день. Поливаешь, ухаживаешь, а всё одно – засохнет. Кто-то это вовремя понял и выкинул обузу. День прошёл, как обычно – сериал про врачей-бездарей, новый кроссворд и горсти таблеток. Пришла Нина, и с порога заметила цветок.

– У вас появилось растение, Амалия Павловна? Здорово.

– Да какое растение, – она махнула рукой. – Юлька принесла. Через день-два засохнет эта икебана окончательно.

Нина походила возле цветка задумчиво, словно присматриваясь. И так подойдёт, и эдак, как будто не цветок перед ней, а неразрешимая задача.

– Я знаю, что это за растение. Не помню, как правильно называется, но в народе его зовут женское счастье. – Она нагнулась над страшилищем, постучала по грунту, потерла пальцами сухой листок и, распрямившись, диагностировала. – Почва нужна другая, и горшок побольше. Я сейчас Тамаре позвоню, сестре моей. Она всё знает, вмиг ваш цветок вылечит.