Дом на Вишневой улице

Летопись 18. Ольга

Ольге не спалось. Кровать казалась жёсткой, часы на стене тикали так громко, что, кажется, слышно у соседей. В детстве она не замечала этого назойливого тиканья. Вспомнился Капитан Крюк, которого доводили до истерики часы, тикающие в животе у крокодила. Комната будто меньше, чем в детстве: кровать, книжный шкаф и столик, на котором теснились рамки с фотографиями. На них маленькая Оля с папой и мамой. Вот Оля-первоклассница: чёрная школьная форма, белый передник и банты больше головы. Папа серьёзен, обнимает маму за плечи. У мамы в волосах солнечные лучики. Вот Оля улыбается, сидит на коленях у бабушки. Как помнится, фотографировал папа. Тёплый майский день, её пятилетие. Бабушка с дедушкой привезли сладостей, игрушек и новое платье, – красное, с воланами и рюшами. Такого ни у одной подружки не было. На руках у Оли кукла: новенькая, красивая. Потом у Оли были другие куклы, но эта ее первая, по имени Маруся, помнится до сих пор.

На следующем снимке Оля с друзьями: восьмой день рождения. Фотография нечеткая, смазанная, но словно лучится светом. Стол небогатый, но им, детям шестидесятых, и такой казался роскошью. Пирог с вареньем, компот, конфеты в вазочке. Лёшка, сын деда Антона, лохматый, как домовёнок Кузя. Улыбка щербатая, впереди не хватает зуба. Стёпа Захаров, сын тёти Зины, всегда ходил чистым, ухоженным, а Лёшка был как щенок уличный, — загнать домой можно было, только приманив едой. Кто мог подумать, что они оба выберут профессию, связанную с законом? Один следователь, второй адвокат. Давно их Оля не видела. Так вышло, что в детстве они были не разлей вода, а сейчас даже не общаются. Оле вспомнилось, как Лёшка поймал первую щуку на их озере, и как Стёпа влюбился в Янку Петрову. Янка покрутила с ним немного и бросила, и это она, Оля, успокаивала друга. Тогда же они втроём впервые и выпили. Купили вино «Персик» и, давясь, выхлебали за остановкой, закусывая лишь помидором. Хорошее было время, искреннее. Если любовь, то до гроба, если дружба, то навек. На свадьбе у Стёпы и Янки Петровой Оля плакала так, как никогда после. Янка забеременела, когда им со Стёпой было всего по девятнадцать. Оле казалось, что она теряет друга навсегда. По большей части так и вышло. Недавно Оля видела сына Стёпы, Андрея. Копия — отец в молодости.

В доме детства всё напоминало маленькую Олю, словно в голове включалась старая кассета. Ковёр прожжен – Оля и Лёшка разводили костёр. Ох, и попало тогда обоим. На косяке зарубки – рост Оли в пять лет, семь, десять… На другом косяке папа отмечал, как росла Алёнка. Оля закрыла глаза. Какой может быть сон, о чём Алёнка думала? Перед глазами картинки из детства, как полароидные снимки: папа купил квас из бочки, в стеклянной кружке полно пены. Синий шар вырывается из руки и улетает в небо. Мама пришивает снежинки к платью, а папа в полотенце несёт из ванной.

Как он там? Может позвонить? Оля встала с кровати и подошла к окну. Двор темный и тихий. Кот Хельсинг тут же стал кружить у ног чёрной тенью – нет хозяина и ему тревожно. Когда отец потерял сознание, Алёнка вызвала скорую. Дотянул он с операцией. А ведь Оля говорила, да кто её слушал? Алёнка деду потакала, мол, пусть сам решает. Операция всё же состоялась, папа сейчас в реанимации. Ольга была в больнице, оформляла документы. Волновалась так, что забыла свою фамилию.

– Может очнуться, а может и нет, – пожал плечами молодой доктор. – Возраст. Да и дотянули вы.

Ольге хотелось взять доктора и встряхнуть за плечи. Крикнуть: «Что ты несёшь? Это мой отец. Он не может умереть!» Конечно, она этого не сделала. И, несомненно, отец мог умереть. Мама, дед, бабушка, муж, — с каждой потерей она становилась старше, рассудительнее. Брала на себя всё больше, волчком крутилась на работе. Дать Алёнке самое лучшее, позаботиться о папе. Может, стоило позаботиться о себе?

Алёнка, которая сегодня дежурила в больнице, отправила её домой. Операция долгая, хорошо, если к утру закончится. Ольга ушла, растерянная и уставшая, а теперь жалела.

– Он умрёт, и я стану самой старшей, – говорила Оля Хельсингу, поглаживая шелковистый бочок. – Никто больше не назовет меня дочкой. Не погладит по голове.

От этой мысли стало так тоскливо, что захотелось не просто плакать, а волком выть. Но Ольга сильная, ей ни плакать, ни выть нельзя. Она набрала номер отделения. Аленка ответила сразу же, словно сидела у телефона.

– Мам.

– Как он? – Она не узнала свой голос. Хриплый, усталый, как со дна колодца.

– Ещё идёт операция. – Алёнкин голос дрожал. Бедная её девочка. Сама Ольга выдержит, куда ей деваться? Алёнке будет сложнее. Она была маленькой, когда умирали их близкие. Это будет её первая осознанная потеря.

– Может, я всё же приеду? – Ольга подкурила сигарету, открыла окно. Не курила уже полгода, но сейчас невмоготу.

– Не надо, мам. Я справлюсь, – всхлипнула дочка.

– А я нет, – вырвалось у Ольги. Это её отец, её, больше ничей. Она должна увидеть его живым. Хоть раз еще, хоть на минуту. Оля выбросила сигарету, принимая решение. – Через пятнадцать минут буду.

Алёнка не стала спорить. Ольга быстро собралась, на душе стало полегче. Кажется, сейчас она приедет, и всё разрешится. Папа очнется, поговорит с ней. А потом будет жить ещё долго-долго. И выпустит книгу, затем остальные. Зря она так упиралась с его писательством, хочет сочинять – пусть сочиняет. Пусть пишет книги, заводит наглых черных котов, ворчит на нее. Пусть делает всё что угодно, только живёт.

В джинсы почти влетела. С ней всегда так: хочешь похудеть, ни за что не получится, но сто́ит понервничать, сохнет, как тростник. Ей хочется бежать, двигаться, куда-то деть накопившуюся тревогу. Не нажимая кнопки лифта, она бегом спустилась по лестнице. В доме все спали, тишина стояла гробовая. Ольга пошла пешком, до больницы всего два квартала. Только у хирургического отделения она поняла, что ночь, и попасть туда будет не так легко.Она долго стучалась, отбив костяшки и чуть не сломав ноготь. Наконец, дверь открылась.