Дом на Вишневой улице

Летопись 22. Старики-разбойники

Часы на стене почему-то стояли – стрелки застыли на шести и восьми. Вечные без двадцати восемь. В палате для тяжелобольных такие ходики самое то. Нужно будет принести батарейки и поменять.

– Ну а кормят-то нормально, Кир? – спросил дед Антон в очередной раз, глядя на осунувшееся лицо друга. В палате было тепло и чисто. На соседней койке дремал, прикрывшись газетой, пожилой мужчина, на тумбочке мерно бормотало радио. В дочиста отмытых окнах буйствовали краски осени: от алых листьев клена и желтых березовых рябило в глазах. Из коридора доносились звуки больницы: медсёстры гремели подставками для капельниц, пациенты, шаркая ногами, ходили взад-вперёд. Пахло кислыми щами и компотом.

– Еда как еда, – буркнул Кир, присаживаясь на кровати. Выглядел он куда лучше, чем два месяца назад. Антон приходил к нему сразу после операции, да и потом старался забегать; то один, то с Парфёнычем. За это время его друг пережил еще пару небольших операций, в том числе и на глаза.

– А видишь меня как? Сколько пальцев показываю? – Дед Антон показал неприличный жест.

– Антон, – Кир засмеялся хриплым, лающим смехом, – не хулигань. Вижу я куда лучше, чем раньше. Одним глазом вообще отлично, процентов на восемьдесят, другим где-то на двадцать.

– То есть если в сумме, то зрение у тебя стопроцентное, – подытожил дед Антон.

– Ага, как средняя температура по больнице. У парня с воспалением лёгких сорок, у трупа в морге тридцать четыре. Если сложить, будет тридцать шесть и шесть. Все здоровы.

Дед Антон заметил, на прикроватной тумбочке лежат те же фрукты, что и позавчера: апельсины и пару бананов. Значит, Кир ничего толком не ел, поэтому и худой такой. Входная дверь скрипнула, и вошел Парфёныч, опасливо озираясь.

– Не нашёл главврача, – доложил он, присаживаясь рядом с Антоном. – Завтра будет. Так и завтра его поди поймай.

Кир огорченно вздохнул. Он явно надеялся, что Николаю Парфёнычу удастся пообщаться с врачом.

– Сговорились они все, что ли? Какой смысл было меня спасать, чтобы держать потом в этой клетке, как волка.

– Сразу видно, писатель, – уважительно сказал Парфёныч. – Как загнул-то. Волк в клетке. Красота. Ну а чего, Кир? Лежать не мешки ворочать. Кормят вкусно, спать можно хоть весь день. Отдыхай себе, здоровье копи. А дома что? Согнешься опять над своей пишущей машинкой…

– Может, машинку тебе принести? – перебил дед Антон. Он хотел помочь, как-то скрасить серые больничные будни друга.

– Ольга не разрешит, – уныло ответил Кир Сергеич. — Она у меня, конечно, заботливая, но иногда чересчур. Цербер — цербером. Кофе нельзя, вредно. Окно открыть нельзя, продует. Да, признаю, зря я с этой операцией уперся. Сделали, и несколько лет жизни мне подарили. Только вот что, ребята, разве это жизнь? Таблетки, капельницы, уколы. Вот где уже. – Он провёл ладонью по горлу.

– М-да, дела. – Парфёныч оглянулся на спящего мужика и понизил голос. – Может, коньячку, Кирюнь?

– Обалдел? – прошептал дед Антон, тоже оглядываясь на спящего. Тот крепко спал, даже похрапывал. – Коньячку, здесь?

– Не здесь, – оживился Кир Сергеич. – Дома.

Он встал и всё-таки открыл окно, оценивая температуру воздуха. Осень стояла теплая, солнечная. Даже сейчас, несмотря на вечернее время, прохлада была приятной. Из раскрытого окна пахнуло листьями, вровень с палатой росла калина, вся в ярких ягодках-бусинках. С дерева в помещение впорхнуло несколько божьих коровок.

– Это как? – опешил Парфёныч. – Не отпускают ведь.

– Отпускают, – махнул рукой Кир Сергеич. – Алёнка говорит, врачи бы меня давно выписали, да Ольга упирается. То проверить нужно, это. Место тут занимаю, другим лечиться не даю. Знаете, что думаю? Я теперь бодрее, чем раньше.

– Что, и до дому дойдешь? – поразился Парфёныч, но дед Антон его перебил:

– Сдурели оба. Не дойдёт он. – но, глядя в грустные глаза друзей, добавил: – Поэтому мы поедем.

Николай Парфёныч радостно вскрикнул, и с энтузиазмом, обычно несвойственным участковым, стал обсуждать детали побега.

– Такси закажем?

– Нет, не такси. Здесь два квартала, а слупят рублей пятьдесят. Я сейчас Лёхе позвоню, пусть приедет. Кир, ты точно решился?

– Точнее некуда.

Троица друзей заметно оживилась. Николай Парфёныч тёр свои пышные усы, мечтая вслух:

– За коньячком заедем, и лимончик купим. Только, Антон, Лёха ведь мент, весь вокруг правильный. Разве он пойдёт на такое?

– Бате нужна помощь, забрать друга из больницы, большего ему знать не нужно. И потом ты точно про моего Лёшку сейчас говоришь? Это, Николай, тот же самый Лёха, который у тебя каждый август всю грушу обирал, до голых ветвей.

– Точно, – засмеялся Николай. – В последние годы его детства я ругался лишь для порядку. Жена Маша полноправно считала эту грушу Лёшкиной. Надо звонить, чего там. А то, не ровен час, выгонят нас. Скажут, приём окончен.

Дед Антон выглянул в коридор. Место старшей медсестры пустовало. Оглядываясь по сторонам, он подошёл к телефону и набрал номер сына.

– Алло, сынок, ты дома? Да нет, всё в порядке. Да, и с мамой. И с Терёшкой. Ты дашь сказать-то? Помощь твоя нужна, надо Кира Сергеича из больницы забрать, и домой отвезти. – Он слушал сына, поглядывая на друзей, выглядывающих в двери. – Нет, Оля не может. Давай, ждём тебя.

Он сбросил звонок и улыбнулся:

– У нас есть пятнадцать минут, чтобы собраться и спуститься на улицу.

– Ура! – крикнули Кир с Николаем, всё же разбудив соседа. Тот недовольно взглянул на посетителей, сел на кровати, и, нашарив под ней тапки, вышел.

– Коля, тащи сюда сумку, вот там, в шкафчике. Антон, кидай туда всё, что в тумбочке. Я пока переоденусь.

– И как ты, переодетый, по коридору пойдешь? – поинтересовался Парфёныч. – Вы никогда не были так близки к провалу, Штирлиц. Хорошую одежду тоже в сумку кидайте.

Через десять минут они нарочито бодро вышли в коридор. Медсестра вернулась на место, и теперь раскладывала по стаканчикам таблетки, словно играя в пасьянс.