Дом на Вишневой улице

Летопись 23. Близкие люди

Конец сентября и октябрь прошёл для Юльки незаметно. Она чувствовала себя Каем из сказки о Снежной королеве, которому попала в глаз волшебная льдинка, и он всё видел плохим, испорченным. Её жизнь, как старый чёрно-белый фильм, распадалась на фрагменты, а она безучастно смотрела со стороны, не узнавая себя. Вот она, бледная до синевы, идёт на работу по осенней слякоти. Вот бегает с подносами, смотрит пустым взглядом на посетителей.

Юля нисколько не удивилась, узнав, что беременна – везучей она никогда не была. Целую неделю она проплакала украдкой в туалете, жалея и себя, и несчастного ребёнка, но так и не решила, что делать дальше. Вернуться к маме, рассказать всё как есть? Исключено, мама накричит на нее, но никак не поможет. Сказать Амалии Павловне? Зачем беспокоить старушку, у нее здоровье слабое. Да и понимала Юлька, что во всех своих бедах виновата сама. Что ей стоило просто пойти домой в тот день? Разве Андрей стал бы её задерживать?

Она считала его лучше, чем он был на самом деле, вот в чём было дело. Андрей казался ей сказочным принцем, который посчитал её интересной, обратил внимание, и это было удивительно. Юлька вспоминала, как ловила каждое слово, восхищалась его умом. Но бал закончился, и никто к ней с хрустальной туфелькой не бежит, а в тыкву скоро превратится она сама.

Как глупо всё вышло. После того вечера они ни разу не виделись, и Юльку это полностью устраивало. Но сейчас ей не к кому было обратиться, кроме него. Он, в конце концов, тоже виновен в произошедшем, пусть хотя бы денег даст, чтобы она смогла решить проблему. Собравшись духом, она всё же позвонила с домашнего телефона ему на сотовый, но трубку никто не взял. Тогда она нашла номер его пейджера, записанный карандашом на обоях, и отправила сообщение. После этого прошло ещё несколько тихих дней.

– Так и будешь реветь, или расскажешь, что случилось? – Чёрт. Терри смазал колеса у коляски Амалии Павловны, и теперь она подъезжала совершенно бесшумно. – Думаешь, я не вижу? Всё по балбесу этому убиваешься?

– Нет, что вы, Амаличка Пална. – Юлька смахнула слёзы рукавом.

– Что тогда? Болит что-то? Или же… – Она вздохнула. – Юля, ты что, ждёшь ребёнка?

Она не смогла сказать ни да ни нет, только кивнула, захлебнувшись слезами. Амалия Павловна подала ей платок.

– Говорила я тебе, Юля, этот Захаров тот ещё фрукт. Ты рассказала ему?

– Писала, но он…не приехал. – Юлька спрятала лицо в поданный ей платок.

– Каков мерзавец. – Амалия Павловна потрясла кулаком невидимому Андрею. – Ничего. Юля, не бойся, мы этого подлеца прижмем. Если под суд не хочет, женится как миленький.

– Не надо, Амалия Павловна, пожалуйста, – всхлипнула Юлька. – Забыть бы его, и не вспоминать больше, а вы о свадьбе.

Закончилось дело тем, что Амалия Павловна дала ей денег на аборт. Ночью Юлька почти не спала, крутилась волчком. Убить малыша казалось ей делом немыслимым. К сожалению, оставить ребёнка она никак не могла: у неё не было ни жилья, ни стабильной работы. Никто не даст ей носить подносы с пузом наперевес. Потом она родит, и работать вовсе не сможет. Да и Амалии Павловне не нужен в квартире вечно кричащий малыш. Под утро она уснула, и ей приснился странный сон: мальчик в полосатой кофточке и синей шапке, глаза ярко-голубые, ясные, как летнее небо. Он держит в руках красный шарик и просит назвать его как-то, ведь не дело, что у шарика нет имени. Юлька сначала уговаривает малыша: «Максим, ну какое имя? Это ведь просто воздушный шар». Потом они называют шар Юриком, рисуют фломастером на горячей резине личико – глазки и рот. Когда резиновый Юрик всё же лопается, малыш долго плачет, и Юлька просыпается.

Одевалась Юля, как заведенная кукла. В голове пустота и тишина, лишь мысль, что скоро всё закончится. В кабинете врача она почувствовала себя плохо: лампы над головой пульсировали, кружились. Врач – пожилая, худенькая женщина, чем-то похожая на Амалию Павловну, была так добра и заботлива, что Юлька снова зашмыгала носом, едва спустившись с кресла.

– Ну, милая, не плачь. Ребёночек-то желанный?

– Я бы хотела его оставить, но не могу, – вздохнула Юлька. – У меня никого нет.

– Так уж и никого?

– Угу.

Никого, кто разделит с ней эту ответственность. Её родители произвели на свет двоих детей, но позаботиться о них не смогли. Юлька не хотела подобной жизни бедному малышу.

– Вот что, – глядя на притихшую Юлю, сказала врач, – при строении твоего организма аборты крайне нежелательны. Конечно, я могу тебе дать направление, но после этого ты рискуешь никогда больше не иметь детей. С такой патологией, как у тебя, женщинам редко удается забеременеть, а тебе удалось. Подумай и завтра приходи. Или не приходи, решать тебе.

Ветер носил по больничному двору сухие листья. Заканчивался октябрь, забирая с собой последнее тепло. Казалось, Юльку придавило к земле, так тяжело было переставлять ноги. Подойдя к дому, она заметила во дворе соседей – деда Антона, Парфёныча, Зинаиду Степановну, Марь Иванну, и остальных. Собралось человек тридцать, — люди тихо переговаривались и чего-то ждали. Юлька вспомнила, что на двери подъезда действительно висело какое-то объявление, но она так и не прочитала его. Она заметила Терри и Нину, стоявших поодаль от остальных, и подошла.

– Что случилось? – спросила она у Терри. Парень пожал плечами.

– Не знаю толком. Дед Антон сказал, что надо прийти, дело важное. Ты в порядке?

– Да, конечно.

Странно, почему он спросил. В толпе она заметила и сына деда Антона, Алексея, и Ольгу, дочь Кира Сергеевича. Надо же. Они редко навещали родителей, хотя в последнее время Юля стала видеть их чаще. Рядом с ними стоял мужчина лет сорока. У Юльки ёкнуло сердце. Он удивительно был похож на Андрея, вернее, Андрей на него. Захаров-старший приехал. Интересно, зачем?

– Вот что, друзья, – начал Николай Парфёныч. – Дело может быть серьезное, а, может, и нет. Это мы только со временем узнаем. Но слухи ходят, что какой-то резиновый завод хотят на пустыре строить, а, стало быть, и наш дом расселить могут.