Дом на Вишневой улице

Летопись 25. Вишнёвый переворот

– Нет, так дела не делаются, – в который раз возмутился Николай Парфёныч.

– Николай Парфёныч, вы говорите это в десятый раз. – Алексею ужасно хотелось курить. Ещё неплохо было бы выпить кофе, а лучше вообще, полежать дома на диване, обложившись кошками, и послушать, как сынок читает вслух книжку. В последнее время Антошка пристрастился к чтению, Терри подсадил его. Лёшке нравилось слушать, как сын удивляется храбрости Тома Сойера, или смеётся над проделками Эмиля из Лённеберги. Но нет, никаких сыновей, книжек и кошек: приходится сидеть в здании администрации, и ждать неведомо чего.

– Что он хоть сказал-то? – Алексей уже это спрашивал, но секретарь, миловидная девчонка лет двадцати, терпеливо повторяла.

– Лев Семёнович сказал, что его ждут в горсовете. А потом он поедет в народный дом культуры.

– Вы это говорили два часа назад. Кто ещё может решить этот вопрос, кроме Синицына? – не унимался Алексей. Он встал перед секретарём, облокотившись на стол, и та нервно застучала ложкой, мешая чай.

– Митрофанов может, он его заместитель.

– А Митрофанов где?

– В собес уехал, – ответила девушка тоном прокурора, зачитывающего обвинение. Любой другой бы на месте Алексея устыдился, что побеспокоил таких занятых людей, и ушёл.

– Парфёныч, собес далеко?

– Так в трёх кварталах, – обрадовался тот, явно засидевшись.

– Поехали.

Когда-то до революции в здании Собеса находился мужской монастырь. Даже теперь метровые стены и сводчатый потолок выглядели внушительно, навевая посетителям мысли о бренности бытия. Правда, здание требовало ремонта: штукатурка сыпалась, пол змеился трещинами, но работников это, похоже, не смущало – из отделов шёл нестройный гул, как из пчелиного улья. Митрофанова они нашли быстро: тот сидел в кабинете начальника, пил чай и хохотал так, что эхо носилось в узкой клетушке, называемой кабинетом. Может, когда-то здесь была монашеская келья?

– Здравствуйте, – миролюбиво начал Парфёныч. – Я Петров Николай Парфёнович, участковый Ленинского района. Живу в доме на Вишнёвой, номер семнадцать.

– Погодите-погодите, – остановил его Митрофанов. – Зачем нам ваша биография? Мы занятые люди, нам некогда. – Он отвернулся и демонстративно отхлебнул из кружки.

– Нам бы только показать кому-либо наше прошение о переносе резинового завода в другое место, – улыбался Николай Парфёныч. Лёшка не улыбался. Он сразу понял, что лоб Митрофанова ещё твёрже лба Синицына.

– С чего ради нам его переносить? Места там много, пустырь травой зарастает, а так польза от него будет.

– Да, но там наш дом стоит, – пояснил Алексей. – Жильцы волнуются. Вы бы захотели такое соседство?

– На улицу вас никто не выгонит, – пожал плечами Митрофанов. – Все жильцы, в случае расселения, получат новые квартиры.

Да уж, как у него всё просто. Алексей встретился взглядом с помрачневшим Парфёнычем.

– Так там пойма, – не сдавался Парфёныч. – Ручьи подземные, воду придётся откачивать. Наш-то дом на возвышенности, а под пустырем вода.

– Геологи разберутся, товарищи, – снисходительно ответил Митрофанов, а слышалось: «Шли бы вы куда подальше со своими предложениями». Лёшка хотел сказать, что товарищ ему Тамбовский волк, но промолчал. В этом и состоят трудности этикета. Хочется гнать бюрократа поганой метлой, но приходится улыбаться. Строительство завода ещё не утвердили, значит, шансы есть.

– Идём. – Алексей тронул за плечо Парфёныча, и они вышли из кабинета.

На улице оба закурили, в тяжком молчании.

– Домой, Лёша? – понуро спросил Николай Парфёныч.

Нет уж, куда угодно, только не домой. Сдаться сейчас, значит проиграть. Митрофанов не рос в этом доме. Там на косяке двери зарубки, оставленные мамой Алексея, а не его родителями. «Лёше пять», «Лёше семь»... Там фотографии по стенам, где он маленький с папой, корявые рисунки в рамочках. Для таких, как Митрофанов, дом – это четыре стены, с дверью, окнами и всем остальным. Сейчас Лёшка переживал не лучшие времена в семье. Инга всё чаще говорила о разводе, а он всё реже спорил. Пусть бы шла уже, куда хочет, только сына оставила. От его семьи осталось лишь пепелище: дом затих, и тишина эта явно нехорошая, как в военном лагере перед рассветом, когда вот-вот грянет бой. Тем более было важно сохранить родовое гнёздышко. Пусть он не граф, у которого власть имущие пытаются забрать поместье в три этажа, но какая разница? Пусть на земле всегда будет место, где он и его сын будут чувствовать себя любимыми. Большего не надо. Если папу лишат огорода, где можно ковыряться, озера, чтобы половить рыбу и соседей, которых он знает всю жизнь, он долго не протянет. Этот дом живой, и живым его сделали люди.

Митрофанов не жил в этом доме, а вот Лев Синицын жил. Нет, не в их доме, а рядом, в частном секторе, но людей-то он прекрасно знает. Он, как и Лёшка, дрался с Той стороной, таскал сливы у старушек, купался в озере. В этом районе по-прежнему живёт его мама. Надо дожимать Синицына.

– Поехали обратно в администрацию. Может, Синицын вернулся.

В администрации Синицына не было. Как-то уже не очень уверенно, секретарша сказала, что он уехал на обед.

– А где он живёт?

– Этого я не могу вам сказать.

Парфёныч грустно крякнул, потер рукавом усы.

– Нам пора, Лёша.

– Куда? – вздохнул Алексей.

– К Киру Сергеичу.

Они вышли на покрытую изморозью улицу. Ноябрь в этом году теплом не баловал: третий день в городе шел снег. Колкий, неприятный, он забирался за шиворот, лепился к стеклам машин. Дворники негодовали, водители матерились, лишь дети радовались — горы снега, вывезенные с улиц на окраины, были сразу ими облюбованы. В школу ходить нельзя, погода плохая, а гулять на улице в самый раз. Можно строить снежные крепости, закапывать друг друга в снег. Красота. Когда Алексей и Николай Парфёныч подъехали к дому, их встретила ватага ребятни: Илья, Стёпка, Антошка и прочие маленькие жильцы под лай Чарли устроили настоящую снежную бойню.