Дом престарелых для монстров

Глава 4

Наш дом постепенно погружался в сон.

Конечно, мирным это никак не назовешь.

- Нельзя подальше свою могилу рхаскопать? – ворчал Люсьен, раздраженно постукивая крышкой гроба.

- Это ты подальше свой ящик отодвинь! Зануда понаехавший. Ишь удумал на перинах разлеживаться, - огрызнулся Горазд, - я, может, люблю по старинке, ближе к земле-матушке. Откуда и твоя рожа картавая вылезла, меж прочим.

- Дефект гхечи и акцент – рхазные вещи. Ты вообще шепелявишь без вставных зубов! Да и не все могут позволить себе благорходное прхоисхождение, - жеманно протянул Люсьен, поправив длинные белые волосы.

- Благородное? – Фыркнул Горазд, - да ты поди свой ящик духами напшикаешь, что потом цветешь аки клумба. Это не благородное происхождение. Видал я благородных.

- Ох мон шерх, я стагхше тебя на шесть сотен лет!

- То-то почти разложился, скрипишь весь. Будем хоронить, земли не отсыплю.

- Господа, - я вошла в подвальную комнату, - сегодня был длинный день. Сейчас погашу свечи и чтобы ни слова, ни шипения, ладно?

- Конечно, ма шегхи!

- Душечка, мы ж не ругаемся, мы ж мирно!

- Одеяло подбить вам, Люсьен? Горазд, землю утрамбовать?

- Подоткни одеяло неженке, - хихикнул Горазд, - и слыхивал, что кровососуны любят, когда им подушку на голову. И придави чутка. Я скажу, когда остановиться.

Люсьен закатил глаза:

- У тебя земля там с удобрхениями что-ли?

- Упокойных снов, - проговорила я с улыбкой, задув свечи.

Эти двое до рассвета могут бодаться, а потом весь день будут над кровью чахнуть и на боль в шее жаловаться.

Прикусив губу, поднялась на второй этаж, где находились основные комнаты почти всех обитателей. Кажется, у меня появилась идея, как нам спастись, главное, чтобы Мара сегодня была в хорошем настроении.

А не как обычно.

- Отбой, фауна нетленная! – Фома строевым шагом шествовал по коридору. – Увижу чьи-нибудь тени, руки, глаза на продоле, без баланды завтра. Усекли? Все по шконкам! Кто не ляжет, тот не встанет!

Фома заглянул к нашей русалке:

- Акулина, слив прекрати! У тебя смена по снам завтра!

- Я только хвост сполоснуть, Фомочка…

- Сполоснешь, как проспишься! В доме дисциплина.

- Фомочка, не ругайся, - Фифи, кокетливо наклонилась к домовенку и потрепала его золотистые кудри. – Не всем здесь надо спать.

- Ты - пар, тебе можно. Но чтоб тихо парилась. –Буркнул он, заливаясь румянцем, но тут же отвлекся на нашего полевика, - - Трохим! - рявкает Фома, тыча пальцем в растения, успевшие пустить ростки между половиц.. - Я кому говорил - после десяти никакого земледелия!

- Так я ж, Фомушка, не сею, я только рыхлю, - оправдывается полевик, виновато ковыряя носочком маленького башмачка землю.

- Ты у меня сейчас сам себя в эту грядку зарыхлишь! Отбой, говорю!

- Щас, щас… Тихонечко, чтоб не разбудить фасоль…

- Никаких нервов не хватит. А здесь что за шабаш? – Из комнаты полуденниц послышалось кокетливое хихиканье, а потому кто-то из девчонок старчески закашлялся.

- Мы не шабашим, мы миримся со своими тенями! - звонко объясняет одна, с ромашкой в зубах.

- Ага! - добавляет другая. - Говорим им «спасибо за все» и отпускаем до завтра!

- Совсем девкам венки голову пережали, - покачал головой домовой.

Каждый вечер одно и то же, а я всё никак не научусь не улыбаться

- Фом, - я подошла к нему, старательно пытаясь не попасть под дежурную вечернюю раздачу, - нигде не могу найти Мару, целый вечер ищу. Ты ее не видел?

- Нет, шеф. – Мотнул головой домовенок, бросив испепеляющий взгляд на Трохима с его фасолью, - у подружани ее спроси. Они с Люськой весь вечер чифирили на пару.

Бабка Люська - стрыга. Она редко выходит даже к нам, стесняется себя.

Помнит, когда была молодой и красивой, но, как и все стрыги, умерла дважды.

Первый раз - молодухой, когда сердце еще билось от страха жить. Второй - глубокой старухой, когда боялась уже не смерти, а забвения.

Оттого у нее два сердца: одно живое, другое мертвое. И они никогда не бьются в унисон - словно спорят, кому из них положено любить этот мир.

По ночам в тишине слышно, как в груди у Люськи будто тикают два разных маятника.

Когда-то люди молвили, будто стрыги возвращаются из могил пить кровь родных.

Люська на это только обижается.

Она, говорит, тоже вернулась после первых похорон - но не за кровью, а домой. Стояла на пороге, стучала кулаками, просила впустить: «Мне страшно там, я еще не готова». Но во второй раз пришла уже не просить - а проводить.

Тогда пробил их час, и она знала: теперь она - последняя, кто их увидит.

- Баб Люсь, не спишь? - я заглянула в комнату, украшенную сухоцветами и еловыми ветками.