Дом престарелых для монстров

Глава 15

Посад в своем сне выглядел спокойным.
Пустынная улица перед приютом была наполнена предрассветным туманом, который, казалось, сковал жизнь посада. Собаки спали под пустыми лавками, дым не поднимался из труб, даже вороны сидели нахохлившись, с закрытыми глазами.
Ноги сами привели сюда посмотреть на эти метки, что-то ведь они должны означать, верно?
Деревянная калитка, обросшая мхом, натужно скрипнула, но вряд ли кто-то услышал.
Сам приют был небольшим, двухэтажным деревянным домом, с аккуратным застекленным балкончиком над крыльцом, а по бокам стояли рассыпающиеся от старости такие-же деревянные беседки. Когда-то стены приюта были выкрашены в цвет красного кирпича, но по прошествии времени краска давно потрескалась и облупилась.
Я потянулась к браслету Макоши на ноге, который она дала десятки лет назад. «Стреножила» как смеялся дедушка Ашот. Снимался браслет крайне редко, хотя, по началу мне казалось, будто кожа зудит по всему телу. Зато он отлично помогал прятать мою суть от людей.
Замок на с виду обычном золотом браслете тихим щелчком открылся, мигнул серебристой дымкой и погас. Я аккуратно положила его возле крыльца, чтобы не мешал, и чтобы не забыть, а после тихо скользнула туда, где бились детские сердца.
Комната в приюте вмещала в себе двадцать кроватей, но занято было лишь пять. Каждый ребенок пытался украсить свой уголок как мог: букетами из пожелтевших кленовых листьев, ленточками, рисунками восковыми карандашами. Кто-то даже покрасил свою кровать в желтый цвет, только она сейчас была пуста.
Я шла без страха, что меня заметят или услышат шаги. Даже если ребенок проснется, он почувствует лишь холод, будто сквозняк гуляет по комнате, и ничего более. Отметки, про которые говорил Еремка, обнаружились сразу: круг, внутри него крест, а сверху нечто черное.
Такие отметины были на девяти кроватях, все неровные. Странно, вроде похожи, а вроде разные. Я напрягла свое чутье, чтобы уловить какую-нибудь связь, но… ничего. Пусто. Либо из-за долгого отсутствия практики я разучилась это делать, либо отметины появились сами собой.
Я даже фыркнула.
Само собой ничего не происходит. Но путь от меток никуда не ведет, как же так?
Одна из меток стояла на кровати упитанного мальчишки, который сладко спал, подложив ручки под щечку. Мне показалось, что это самая свежая метка из всех в этой комнате.
«Мара, - взмолилась я властительнице снов, - знаю, что иногда вы можете слышать, хоть всегда игнорируете. Может, сейчас придете ко мне?»
Естественно, в ответ тишина.
Если бы все было так просто с этой женщиной…
«Тогда попрошу шата…»
Воздух позади качнулся.
- Ты можешь положиться на эту деревенщину, вместо меня? – Прошипела разъяренная Мара.
- А на кого еще? Надо, чтобы кто-то залез к нему в сны, если честно, мне не очень важно, кто из вас двоих это сделает. – Шипела я в ответ, - но, если честно, вам я доверяю больше.
- А вот это обидно было, - Платоник пришел через сны вслед за Марой, но даже и не подумал стать невидимым для детей.
Кто-то из спящих сильнее засопел, скрипнув кроватью.
- Тише!
- Сдурел, деревня?! – Синхронно шикнули мы с Марой на шата.
Он примирительно поднял руки вверх, а после жестом показал, что он якобы закрыл рот на замок, а ключик выбросил. Мара закатила глаза.
- Нам надо понять, кто ставит эти метки, - ткнула пальцем в спинку кровати, - вроде как у кого она появляется, тот следующим пропадет. А эта самая свежая.
- И что я должна увидеть?
- Может, кто-то заходил сюда, кто-то чужой.
- Я бы не стал лезть к детям в сны. Что-то не так с этим посадом, - шептал шат, - вроде насылаешь добрые сны, а выходят кошмары.
- Ты просто не умеешь это делать, - Мара смахнула черные волосы назад, - смотри как надо.
Она склонилась над мальчиком, приложив ладонь к его щеке, а после стала напевать колыбельную, которую слышал только он. Но ничего не происходило, вроде как.
Мара нахмурилась.
- Я же говорил, - подлил масла в огонь Платоник. – Вот как это делают профессионалы.
Не успели мы моргнуть, как шат схватил подушку и уселся ребенку на грудь.
- Вы чего? – Шикнула я.
- Не боись, он ничего не почувствует!
Но, кажется, сидел он зря. Он покрутился немного, но все равно не помогло.
- Этот иммигрант нам все испортит, - застонала Мара. – Брысь отсюда. Что за варварство? На груди у спящего уже давно никто не сидит.
- А вот и сидит!
- Ты откуда такой умный? Нашел, кем командовать!
- Цыц вы оба! – Рявкнула я. Кто из детей опять тревожно крутанулся во сне.
- Она первая начала!
- А я это закончу!
Мара вновь склонилась над ребенком, и стала напевать свою колыбельную, только уже громче, настойчивее. Казалось, другие мальчики тоже ее услышали.
Спящий ребенок вдруг нахмурился, застонал, будто вот-вот разрыдается, но властительница сновидений резко сменила тональность, и ребенок начал улыбаться своим сновидениям.
А после она отстранилась от мальчика, встряхнула руку, словно смыла с нее сон.
- Пусто, - тихо сказала она. -— Ни шагов, ни теней. Во сне были только он и его страх.
- Что за страх?
- Обычный детский. Что утром в каше попадется оса. Или что воспитательница ругаться будет. Накажет и лишит пряника на полдник.
Она нахмурилась, вглядываясь в мальчишеское лицо.
- Никто посторонний сюда не входил. Я бы увидела след.
Шат нахохлился, будто воробей.
- А я говорил. В этом посаде сны какие-то… зашитые. Вроде спишь, а все внутри прячется, не достанешь.
- Может, потому что не твое дело в них лазить? - огрызнулась Мара.
Я перевела дыхание.
- Значит, никаких следов. Никого чужого.
- Никакого. Только их самих. И эти твои метки.
Мара посмотрела на спинки кроватей, где под светом тусклой луны чернели неровные круги.
- И, между прочим, эта гадость не магическая. Просто сажа.
- Уверена?
- Если бы было иначе, я бы чувствовала. - Она пожала плечами. - Не моя стихия, но ворожбу я бы узнала.
Шат зевнул, растянулся на соседней кровати, закинув руки за голову.
- А, может, детвора сама ставит? Ну, страшилка у них такая: кому нарисуют – тот к лешему пойдет. Я и в детстве такое слышал.
Мара смерила его взглядом, в котором можно было поджарить целый отряд дураков.
- Ты в детстве вообще слышал, как молчать?
- А ты в детстве хоть раз улыбалась?
Я подняла руку.
- Все. Хватит. В лешего давно никто не верит.
- Это да, - Мара задумчиво накручивала кончик локона на палец, - он слишком чуждый даже для нас. Помню, как его боялись мои сестры.
- А кто его не боялся-то? – Согласился шат, - никто не хотел переходить дорогу этому духу.
Лично я с лешим никогда не сталкивалась. Если честно, я даже в него не верила, уж больно он был похож на собирательный образ чего-то могущественного и абсолютно нечеловечного. Будто сама природа и вся ее суть и мощь воплотились в одном существе.
Так не бывает.
- И опять ни следов, ни намеков, - вздохнула я, глядя на ничего не говорящую нам метку.
- Не только тебе есть дело до посадских детей, - Мара взглянула на спящего мальца теплым взглядом доброй тетушки, - ты только в следующий раз говори нам, когда опять соберешься рыть носом землю.
- И вы сразу согласитесь помочь? – Спросила я с сомнением.
- Нет, - к ней вернулся привычный ехидный тон, - но я что, одна в нашем доме? Разберешься как-нибудь.
Мара уже собиралась уходить, когда снизу донесся стук двери.
Мы замерли.
Голоса. Мужской - глухой, властный. Женский - усталый и затравленный. Я узнала смотрительницу приюта. Ту, что покупала на ярмарке крупу вместе со мной и считала серебрушки на пряники.
А вот второго не узнала.
- Это еще кто? - Мара озвучила мой вопрос раньше, чем я.
- Городничий, - почему-то шепотом ответил шат. – Я ж был у него дома, точно узнаю его.
Может, просто обычная встреча на рассвете, ничего особенного, но он сказал слово «дознаватель» так, будто плюнул.
- Тетенька, ты слышала, что я сказал? - Его голос был вязкий, в нем не чувствовалось ни нотки почтения к смотрительнице. - Князю ничего. Не время.
- Но ведь мальчик...
- Мальчик сбежал. Или не сбежал. Какая разница?
- А дознаватель? Он же проверяет списки!
- А списков больше нет, - сухо отозвался городничий. - С утра уберешь записи. Скажешь, что ошиблась при переписи.
- Но ведь господин князь сам интересовался…
- Князю рано знать. А потом будет поздно. Не хватало мне этой головной боли.
Я не видела лиц, только тени, двигающиеся внизу.
Тень городничего была массивной, квадратной, будто ее вырезали топором.
Он стоял к женщине спиной, но голос звучал так, будто глядел прямо в глаза.
- И еще. Если уж обер-дознаватель придет, скажи, что мальчишка болен. Да хоть чумой. Пусть ни один чиновник не сунется в эти стены.
- Господин, но если... Но тогда ведь его никто не будет искать! Егорке всего три годика!
- Я сказал - тихо.
Он повернулся, и на миг мне показалось, что он смотрит прямо на меня. Я вжалась в стену, но взгляд скользнул мимо. Браслет еще лежал у крыльца - я все еще была для мира пустым местом.
- Но лучше сотри имя. Иначе пожалеешь.
Женщина коротко кивнула. Шаги стихли. Дверь хлопнула.
Мара тихо выдохнула:
- Красавчик. Все, как всегда. Бумаги в печку.
- Как же это мерзко, - склюнула я, - неужели он скрывает это? И на самом деле пропавших детей больше?
- Все что-то скрывают.
Мы остались одни в спящей комнате.
Туман медленно сочился в окна, и на спинках кроватей мерцали неровные круги - то ли сажа, то ли метки, то ли остатки навеянных Марой снов.
- Это ужасно, - вновь повторила я.
- Можешь сколько угодно стенать, - Мара направилась к окну, откуда лился приглушенный туманом лунный свет, - но потом. Тебе еще сегодня харчевню свою открывать.
- Вы, как я понимаю, на открытии не будете?
- Вот еще! – Бросила она, и исчезла, оставив меня вместе с шатом.
- А я буду, - просто улыбнулся он. – А этому городничему теперь можно кошмаров накидать? От души так.
Я кивнула.
Жаль, что к взрослым сквозь сны нельзя пробраться.
Это работало только на беззащитных детях.
Я пыталась убедить себя, что следую за ним просто, чтобы убедиться, что этот человек не вернется в приют, по крайней мере не сегодня. Браслет жег ладонь, но я его пока не надевала, просто шла следом за городничим, который как ни в чем не бывало, что-то насвистывая себе под нос, приближался к своему роскошному дому.
Оставила браслет у порога и скользнула невидимым ветром за ним.
Внутри все кричало о богатстве и о безвкусице. Даже дедушка Ашот со своей любовью к чему-то кричащему посчитал бы это вульгарным.
Он прошел в свой кабинет, где налил бокал вина и выпил с завидной скоростью, а после беззаботно задремал, забросив ноги на стол.
Ладно, оставим самообман. Меня интересовал еще кое-кто, кто гостил здесь.
В комнате князя горел свет, что меня слегка удивило. Ночь еще не ушла с порога, пропуская рассвет.
Сигида сидел за столом, уставившийся в ворох бумаг, будто пытался взглядом выжечь в них ответ. Чернильница пролилась, ее содержимое потекло по листам и высохло, оставив блеклые следы. В углу стояла чашка с застывшей поверхностью чая. Несколько страниц он смял и отбросил, потом снова достал и расправил, словно не мог оставить попытку, в чем бы она не заключалась.
На столе лежали списки. Пропавшие, свидетели, слуги, купцы. Строки, даты, чужие судьбы. Он перечитывал их одну за другой, делал пометки, перечеркивал. Иногда зачеркивал настолько яростно, что бумага рвалась.
Десятки страниц того, что говорили свидетели, что кто видел или слышал, все спутанно, ни о чем.
Я подошла ближе. Его рука двигалась быстро, точно и при этом нервно, как у человека, который куда-то спешит. На листах мелькали фамилии, знакомые до боли. Те, что слышала я на ярмарке, в разговорах в трактире, в речах стражников.
И вдруг взгляд упал на имя аптекаря. Толстое, уверенное, выведенное чужой рукой, и поперек жирная, размашистая линия. Зачеркнуто.
Он долго сидел над этой строчкой, не двигаясь.
Потом провел пальцем по ней, будто хотел стереть, но не смог, и тихо, почти неслышно, сказал:
- Не ты…
Лицо Сигиды было резким, упрямым, с усталостью, что ложилась под глазами синевой. Но в глазах горело не равнодушие, а какая-то обреченная решимость.
Князь резко встал, протирая ладонями уставшие глаза и разминая затекшую шею. Он повернулся к окну, отодвинул штору, вглядываясь в туман, и замер.
В отражении я видела нас обоих. Его - живого, острого, сосредоточенного. И себя - прозрачную, чужую.
Князь будто почувствовал это.
Пальцы на подоконнике сжались, лампа едва заметно дрогнула.
Он поднял глаза, медленно, точно зная, куда смотреть.
Я замерла, вжалась в стену. Не видит. Не может видеть. Просто кажется. Как с городничим.
Но он обернулся.
Прямо ко мне.