Дом престарелых для монстров

Глава 16

Уже темно.

Печурник возился с керосиновыми фонарями, заливал в брюхо лампы медовуху, которую домашние сварили для гостей. Медовуху сварил Фома, и очень гордился ею: она перетекала с мелкой и звонкой пенкой, старички даже говорили, что жалит, будто пчела. Потом возник спор о крепости. Фома уверял, что медовуха слабенькая, такая, как и должна быть, но после решили проверить пламенем.

По идее, напиток должен был затрещать, но не загореться. А у нас загорелось белым огнем.

Решили использовать как топливо для керосиновых ламп, вместо керосина. Горит, кстати, не хуже. Печурник раскрасил языки пламени в желтый, оранжевый, зеленый и синий — получилось очень нарядно.

Дом и не думал ложиться спать — вечер только начинался.

Мы ждали гостей.

Казалось, весь дом затаил дыхание -— даже Слякотник не ворчал.

Горазд отбросил ходунки, разгуливал с видом победителя; Ашот на улице под солнцем полуденниц жарил шашлык и напевал что-то драконье, отчего звезды дрожали.

Фома следил, чтоб никто не упал от волнения, не уронил какую-нибудь конечность, либо вовсе не подпалил дом:

— Ну что, фауна нетленная? Готовы тряхнуть стариной? Рожи мертвецкие спрятать, клыки всосать, хвосты под юбку заткнуть! Услышу хоть один визг или «ой, мама, монстр!» — будете сами себе ямы копать! Усекли?

Дом, который веками прятал под потолком тех, в кого давно никто не верил, теперь изображал из себя ресторан.

Столы разные, кривые, будто собраны с чердаков. Один явно стоял на ноже от самовара. Но Фома так расставил, что это казалось дизайнерским решением: где-то грубое дерево, где-то мраморная плита, где-то просто крышка от гроба, накрытая кружевом (кто ж догадается?).

Скатерти Яга «отбелила» зельем — теперь они сияли нежно-зеленым, как болотный мох при луне, даже слегка мерцали в свете наших ламп на медовухе.

На каждом столе цветы. Ну как цветы: кое-где полынь, кое-где сухие васильки, а у бара - венок из белладонны.

На стенах - диковинные картины, которыми Люсьен хотел «создать атмосферу»: половина изображений шевелилась, вторая шипела, если долго смотреть.

Горазд уселся на табурет и, если бы не его скрюченные пальцы и зеленоватый оттенок кожи, вполне сошел бы за старого метрдотеля. На общем собрании было решено отправить его на кухню.

Стулья… лучше не смотреть на стулья. Один из них дышал. Второй хлюпал.

Над всем этим великолепием Печурник развесил фонари, и свет у них вышел такой, как он сам — добродушный, неровный, местами подрагивающий.

Я стояла посреди зала, смотрела на это чудо архитектурно-кулинарного безумия и думала: если бы я пришла сюда впервые — ушла бы?

Наверное, нет.

Что-то в этом было теплое. Домашнее.

Еще утром, когда мы, вспоминая совет Бруни про соль и сахар в тесто для пиццы, спорили, сколько соли и сахара надо сыпать в тесто для макарон, я в душе надеялась, что первые гости, отведав наших блюд, больше не захотят приходить.

Нам ведь лучше — меньше риска.

Но мои старички будто заново переродились: полуденницы танцевали салатам свои хороводы, чтобы листья и овощи не пели вслух, как раньше, а заставили души посетителей петь от удовольствия.

Печурник вместе с Ягой выпекали хлеб, десяток за десятком.

Вот спрашивается, почему я вечно шастала на ярмарку за выпечкой, когда наши сами отлично справлялись?

Здесь и слойки, и сладкие рулеты, и булочки с семечками.

Только Акулина со своими суши осталась не у дел: ни гречневая крупа, ни овсяная, ни перловка никак не хотели ложиться красивыми кругляшками. А живая рыба то и дело уплывала через бадью восвояси.

Стрыга когтями нарезала вяленое мясо на тарелку с нарезкой, а ее тени мигом раскладывали все это в замысловатые фигурки.

Все были у дел, все от восторга подпевали, каждый что-то свое.

Как будто старики, устав быть чудовищами, вдруг решили снова быть ближе к людям, которых когда-то любили и оберегали.

Ну и порой пугали. Из вредности. Чтоб не расслаблялись.

Итого у нас: проверенная на смертных пицца, неплохо выглядящая паста с фаршем из говядины под красным соусом (пришлось долго доказывать Горазду, что красным соус становится благодаря красивейшим помидоркам, что вырастил Тихон, а не из-за его любимой крови молоденьких бычков), суп -пюре из тыквы с грибами.

Савелий добился значительных успехов во взбивании молнией супов.

А вот со взбитыми сливками вышла беда: молнии буревестника сворачивали молоко прямо в процессе.

Пантелей уверял, что это «особая технология шокового заваривания», но даже Яга взвыла:

— Да кто ж ест мороженое со вкусом омлета, дурак трехголовый?!

Зато результат все равно нашелся.

Бабка Яга замораживала то, что удалось взбить (или, наоборот, поджарить) дыханием холода — и на свет появилось самое непредсказуемое мороженое во всем царстве.