Дом у Рябинового холма

Главы 1-27

Глава 1.

Дождь шёл третий день.

Не тот летний ливень, после которого пахнет мокрой листвой и хочется выйти босиком на крыльцо, а холодный, майский, городской — затяжной, как чужая депрессия. Капли монотонно стучали по подоконнику, словно кто‑то лениво отбивал пальцами одну и ту же ноту. Вода собиралась в жестяных карнизах, стекала по стенам серых офисных коробок и делала асфальт похожим на старую жеваную фольгу. В такую погоду кажется, что краски мира немного выцвели, а все звуки приглушены, завёрнуты в мокрую вату. Воздух был сырым и тяжёлым, будто пропитанным усталостью.

Анна сидела за своим столом и думала о том, что увольнение это странный, почти противоестественный процесс.

Ей тридцать два. Она проработала в издательстве «Грани» почти девять лет. Сначала младшим редактором, потом редактором, а потом, незаметно для самой себя, тем человеком, на котором держалось всё. Тем, кого про себя называют «несущей стеной». Она вычитывала чужие тексты, спорила с авторами, находила потерянные запятые, уговаривала дизайнеров переделать обложки, помнила дни рождения корректоров и никогда не забывала вовремя заказать воду в кулер. Её ценили, хвалили, её работа была нужна.

А теперь на её месте сидел молодой человек по имени Егор, и весь офис уже называл его Егор Николаевич, и на столе у него стояла фотография в золочёной рамке. Он сидел на её стуле, и, кажется, искренне считал, что это место всегда было его. Его словно вкрутили в её жизнь, заменив износившуюся деталь на новую, блестящую. Анна мельком взглянула на парня: он уверенно стучал по клавиатуре, слегка покачивал ногой в такт какой‑то мелодии в наушниках и время от времени поправлял галстук, жест, который она сама когда‑то считала признаком профессионализма.

Анна собирала вещи в картонную коробку. Это была обычная коробка из‑под бумаги «Снегурочка». В ней помещалось всё: кружка с трещиной (и что она её хранила?), блокнот в кожаной обложке, подарок на Новый год три года назад, коробочка с чаем, старая эргономичная мышь и книга, которую она так и не дочитала в обеденный перерыв. Девять лет жизни. Девять лет аккуратных правок, планов, сроков и дедлайнов… а в итоге одинокая коробка, которую неудобно нести. Пальцы скользнули по обложке книги, она была чуть липкой от пролитого кофе, а уголки страниц загнулись от частого перелистывания. Анна вздохнула и аккуратно уложила книгу поверх остальных вещей.

Никто не подошёл попрощаться.

Не потому что её не любили, а потому что все делали вид, что ничего не произошло. Так проще. Так вежливее. А ещё все знали, что полгода назад от неё ушёл Виктор, а в прошлом месяце она сама написала заявление, и начальник подписал его, почти не глядя, слишком быстро, словно ждал. И теперь в этом коллективе она была не человеком, а тенью, от которой нужно поскорее избавиться. Фантомной болью, которую предпочли не замечать. Кто‑то за соседним столом громко рассмеялся, кто‑то щёлкал ручкой, кто‑то шуршал бумагами: всё это звучало так, будто происходило не с ней, а где‑то далеко, за стеклянной стеной.

Она взяла коробку, поправила сумку на плече и вышла в коридор.

Там было темно. Датчики движения будто не хотели на неё реагировать, и свет зажигался только у лифтов, оставляя длинные участки коридора в полумраке. Анна прошла мимо двери с табличкой «Редакция», мимо кухни, в которой кто‑то забыл выключить чайник, тот тихо шипел, выпуская пар, наполняя пространство запахом перегретого пластика. Мимо принтера, вечно жующего бумагу, издающего прерывистое гудение, будто жалуясь на свою судьбу. Всё это больше её не касалось. Чужой мир. Чужая жизнь.

На улице дождь усилился. Она не взяла зонт. Просто стояла под козырьком, смотрела на серую воду, стекающую по серой стене напротив, и чувствовала странную пустоту внутри. Ни горечи, ни облегчения. Как будто из неё аккуратно вынули какой‑то важный орган, но на его месте даже не болело. Ветер холодил затылок, капли попадали за воротник пальто, но она не замечала этого.

Телефон завибрировал. Она взглянула на экран, номер незнакомый.

— Анна Сергеевна Ветрова? — спросил сухой женский голос.

— Да, — откликнулась она.
— Это нотариальная контора «Горин и партнёры». Вас беспокоят по поводу наследства.
Анна чуть не спросила: «Какого наследства?» — но вовремя промолчала. Наследство — это ведь когда кто‑то умер.
— Ваша двоюродная бабушка, Мария Алексеевна Ветрова, скончалась три месяца назад. В завещании вы указаны как единственная наследница. Вы можете подъехать к нам для оформления документов?

Бабушка Мария.

Анна вспомнила её с трудом. Какой‑то далёкий, смутный образ из детства: высокая женщина с серебряными волосами, запах трав, негромкий голос. И светлые, очень внимательные глаза, такие, в которых отражаешься весь, без остатка. Последний раз они виделись, когда Анне было лет десять. Потом только открытки на Новый год, пока семья окончательно не потеряла связь с дальней родственницей. Почему перестали общаться? Анна не помнила. Мама всегда отмахивалась: «Странная она. Ну, ты знаешь, со своими причудами». Странная — это слово ставило точку в любых расспросах. Перед глазами всплыл обрывок воспоминания: бабушка в саду, в старом синем платье с вышивкой, протягивает ей веточку с крошечными сиреневыми цветами и говорит: «Это вереск. Он помнит всё».

Женщина в трубке назвала адрес.

Через два дня Анна вошла в кабинет нотариуса, маленький, душный, обитый тёмными панелями, в котором пахло старой бумагой и чьим‑то удушливым парфюмом, приторным, будто застоявшимся. Нотариус, полный мужчина с розовой лысиной и очень белыми руками, протянул ей конверт:
— Здесь ключи, документы на дом и краткая опись имущества. Также личная записка завещателя.
Он чуть задержал конверт в пальцах, словно хотел добавить что‑то ещё, но передумал. Что‑то личное, не нотариальное. Его взгляд на мгновение стал мягче, будто он хотел сказать: «Будьте осторожны» или «Это может изменить всё». Но он лишь слегка кивнул и отвёл глаза.