Дом в наследство

Глава 5

Проснулся я поздно. Солнце уже вовсю светило в открытую дверь кухни, вытягивая из старых досок запах затхлости и нагретого дерева. Тело гудело, как трансформатор, но это была приятная усталость – от своей работы в своем доме. Стресс первых дней начал отпускать, уступая место простой, почти животной усталости. Сварил овсянку, добавив горсть лесных ягод, найденных вчера. Кислинка взбодрила.

Сегодня – комод. Этот дубовый Голиаф, преграждающий путь в коридор. Снова попытался сдвинуть его плечом – бесполезно, как пытаться сдвинуть гору. Вытащил три верхних ящика (нижний уперся во что-то внутри и не поддался). Комод стал чуть легче, но не подвижнее. Тупик.

Вышел на крыльцо, плюхнулся на найденный вчера стул (один угол шатался, но держал). Солнце припекало. В голове всплыла фраза из учебника истории: "Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю!" Архимед. Физика. Рычаг. В детдоме на уроках это казалось абстракцией. Сейчас – единственный шанс.

Порылся в куче "полезного" хлама. Нашел длинную, крепкую доску – почти бревно. И несколько коротких, толстых чурбаков. Оружие готово.

Вернулся в гостиную. Подсунул конец доски-рычага под один угол комода. Уперся всем весом в другой конец. Дерево застонало, но угол приподнялся на сантиметр! Быстро подсунул под него чурбак. Повторил маневр с другой стороны. Теперь монстр стоял на двух "катушках". Снова уперся в рычаг, на этот раз горизонтально, упираясь в стену. "Дай-дай!" – прошептал я, напрягая все мышцы. Комод, скрипя и нехотя, сдвинулся на полметра! Я откатил его в сторону, освобождая путь к дверям. Отдышался, вытирая пот со лба. Победа!

Теперь нужно было поставить его на ноги. Снова рычаг, чурбаки... и вот он стоит ровно! Сломанную ножку заменил парой прочных досок, сколоченных гвоздями, найденными в куче. Вернул ящики на место. Мой комод, отвоеванный у хаоса.

Приступил к уборке за ним. Выгреб горы пыли, паутины, мышиных гнезд. И вдруг... из-под слоя мусора и отвалившейся штукатурки показался край деревянной рамы. Сердце замерло. Я аккуратно расчистил. Портрет. Бабушка. Молодая, с гладко зачесанными волосами, в простом платье, смотрела с фотографии серьезно и немного грустно.

В горле встал ком. Я помнил этот портрет. Помнил, как она брала его в руки, осторожно протирала тряпочкой: "Смотри, Матвейка, мамочка твоя... вся в меня. Такая же красивая была. Ты ее запомни, ладно?" А я был мал, мне было не до портретов, я вертелся, просился гулять... Слезы навернулись сами, горячие и щемящие. Я стоял на коленях в пыли, сжимая тяжелую раму, и чувствовал, как острая тоска по бабушке, по тому теплу и безопасности, что было здесь, пронзает меня насквозь. "Надо найти твою могилу, бабуля..." – прошептал я хрипло. "Обязательно найду."

Уборку продолжать не мог. Эмоции переполняли. Нужно было отвлечься, выйти. Взял с собой найденные монеты и купюры, пару статуэток и корзинку – вдруг что-то дадут.

Дорога в центр прошла мимо булочной. Запах свежего хлеба и ванильных булок сводил с ума. Я стиснул зубы, сунул руки в карманы и прошел мимо. "Денег нет – нечего дразниться."

Днем Подгорное оживало. Дети гоняли на велосипедах, старушки сидели на лавочках, мужики о чем-то спорили у ларька с инструментами. На площади кипела жизнь. Среди магазинчиков нашел нужный: маленькая вывеска "Купи-Продай". Забитое до потолка старьем царство.

Колокольчик звякнул, когда я вошел. За прилавком, заваленным статуэтками и кассетами, сидел сухонький старичок с книжкой. Он поднял голову. Глаза, маленькие и очень внимательные, будто рентгеном пронзили меня с ног до головы.

– Добрый день, – хрипловато сказал он. – Что-то приглянулось?

– Здравствуйте. Я... я тут нашел кое-что старинное, – я поставил рюкзак на прилавок, стараясь звучать увереннее. – Монеты, купюры... Может, они чего стоят?

– Показывай.

Он встал, достал из кармана жилетки мощную лупу. Развернул мой платок с сокровищами. Тщательно разглядывал каждую монету, каждую потрепанную бумажку.

– Откуда? – спросил он, не отрывая взгляда от царского пятака.

– Дома нашел. В старом комоде.

– Дома... – Он медленно поднял глаза. Взгляд был острым, колючим. – А не украл? Бабушка твоя знает, что ты ее вещи тащишь?

"Украл?" Я аж поперхнулся от возмущения. Да, я воровал картошку. Да, я брал то, что плохо лежало. Но деньги, память? В детдоме нас учили: воровать у своих – последнее дело. Тех, кто лез в чужие тумбочки или карманы, не уважали даже воры-старшие. Это был закон выживания в стае. Я вскипел:

– Я не ворю! – выпалил я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. – Бабушка... бабушка умерла. Это ее дом. Мой теперь. Я там разбираюсь.

– А родители? – спросил он, прищурившись еще сильнее.

– Тоже умерли. Давно.

Старик отложил лупу. Его взгляд смягчился на долю секунды, но тут же стал оценивающим.

– Приехал сюда один? В таком-то возрасте?

– С... с тетей, – солгал я автоматически, чувствуя, как горят уши. – Она мой опекун. Мы разбираем старый дом.

– С тетей... – он протянул слова, явно не веря. – Старых домов тут немного. Как фамилия-то?

– Лукин. Матвей Лукин. – решил не врать, в деревне действительно все друг друга знают.