Дом в наследство

Глава 21

Моя жизнь превратилась в изматывающий маятник между тремя чужими мирами.

Общежитие стало моей клеткой-убежищем. Мой аскетизм быстро стал притчей во языцех. Я молчал. Отвечал односложно: "Да", "Нет", "Не знаю". Уходил рано, возвращался поздно. Душ принимал в пять утра, пока весь этаж спал мертвым сном. Мой угол оставался стерильно пустым – никаких фото, книг для души, плакатов. Только учебники, аккуратно сложенные на рюкзаке, да единственная кружка. Я спал в одежде, всегда настороже, словно ожидая нападения. Соседи сначала пытались втянуть в разговор, звали на "посиделки" с чаем или пивом, потом смирились, окрестив "угрюмым гением" или "тихоней-сектантом". Меня игнорировали, за спиной посмеивались, но не трогали. Это устраивало. Одиночество было моей надежной броней. Шумные вечеринки за стенкой, гул голосов в коридоре, запах алкоголя и дешевой еды, взрывы смеха – все это лишь укрепляло мою веру: люди – шумный, ненадежный мусор. Доверять нельзя. Вовлекаться – смертельно опасно.

Учеба оказалась неожиданной отдушиной, моим личным "спасательным кругом". Особенно – юридические дисциплины. "Теория государства и права", "Гражданское право", "Основы социального обеспечения". Преподаватели говорили о нормах, статьях, процедурах. О порядке. О том, как защитить себя законом. Для меня это был не абстрактный предмет, а практический учебник выживания в системе, которая меня всегда ломала. Я конспектировал с фанатичной точностью, впитывая каждое слово, каждую ссылку на кодекс. Мои тетради (дешевые, в клетку) были образцом педантизма: ровные столбцы определений, подчеркивания разными цветами (единственная моя "роскошь" – набор дешевых гелевых ручек), схемы правоотношений, аккуратно вынесенные на поля. Я ловил каждое разъяснение процедуры, каждую судебную практику. Это были не просто знания – это были инструменты. Инструменты для защиты своего дома в Подгорном, своей хрупкой, выстраданной легальности студента.

Но я никогда не поднимал руку. Никогда не подходил после пары с вопросом, даже если что-то было кристально непонятно. Преподаватели – часть большой Системы. А Система внушала лишь настороженность. Я наблюдал, как другие студенты запросто болтали с лекторами, просили консультации, шутили, и чувствовал себя инопланетянином, наблюдающим за ритуалами чужой цивилизации. Мой мир заканчивался последней строчкой конспекта. Дальше – стена.

Дорога была тем мостом, что соединял два моих чужих берега и безжалостно пожирал время и силы. Вечер пятницы. После последней пары я мчался на велосипеде (подлатанном, смазанном, но все таким же скрипучим и ненадежным) через весь промозглый город к автовокзалу. Поймать последний развалюху-автобус до райцентра – настоящая битва, где толкотня и грубость были нормой. Потом – долгая тряска в душном салоне, пропитанном запахом пота, дешевого табака и спиртного, среди уставших, часто пьяных мужиков и плачущих от усталости детей. Далее – либо пеший марш-бросок 7 км до Подгорного в кромешной деревенской темноте, либо, если очень повезет, попутка на дребезжащем тракторе или "доброй" соседке на стареньких "Жигулях", которая бросала: "Садись, Матвейка, подвезу". Я садился молча, сжимая рюкзак с учебниками как щит, кивая короткое "спасибо".

В деревне меня ждал Дом. За выходные – бешеная, изнурительная гонка: заготовка дров (старые доски, найденные в полуразрушенном сарае, требовали распила и колки – каждый удар топора отдавался болью в спине), проверка "холодильника"-ямы (продукты портились быстрее в сырости), попытка хоть как-то законопатить щели в окнах от набирающего силу осеннего ветра, починка самой дырявой части крыши над кухней – ведро для протекающей воды стояло там теперь постоянно. И вечный поиск еды: грибы и ягоды почти сошли, воровать овощи с опустевших огородов соседей становилось и рискованнее, и стыднее. Деньги, вырученные за сдачу последнего металлолома Эдуарду Аристарховичу, таяли на глазах. В воскресенье вечером – обратная дорога: тяжелый шаг по грязи до трассы, томительное ожидание автобуса в холодном ветру, тряска до города, а потом – велосипед или долгая, унылая прогулка пешком до общежития. В понедельник утром я был разбит, глаза слипались, тело ныло, но я сидел на первой паре, заставляя себя впитывать строки конспекта, стискивая челюсти от усталости.

После третьей такой карусели, возвращаясь в общагу под ледяным осенним дождем, промокший до нитки, с ноющей от непосильной нагрузки спиной и пустым желудком, я понял с кристальной ясностью: так нельзя. Я сгорю, как щепка. Дом без меня за неделю, может, и не рухнет окончательно, но я сам рухну, разрываясь между двумя фронтами. Зимой эта дорога станет настоящим адом, а сил бороться с холодом и в городе, и в деревне просто не останется. Нужны деньги. Срочно. На еду здесь. На материалы для дома там. На проезд только на выходные, а не через день. И жить нужно здесь, в городе, в этой клетке-общежитии, буднями. А в Дом – только на выходные. Как на вахту. Дом оставался моей целью, моим смыслом, моей крепостью, но сейчас он требовал жертв. Жертвы временем, силами и иллюзией, что я могу контролировать все сразу.

На следующий день, после последней пары, я пошел не в тихую библиотеку (свое привычное убежище от шума общаги), а бродить вокруг колледжа и общежития. Мой взгляд выхватывал вывески "Требуются" в окнах забегаловок, маленьких продуктовых ларьков, на воротах автомойки. "Посудомойка", "Грузчик", "Разнорабочий". Я искал те, что были ближе всего и не требовали постоянного общения с людьми. У автомойки, залитой мыльной пеной и гудящей компрессорами, стоял мужик в промасленной куртке и кепке.

– Работа есть? – спросил я, стараясь вложить в голос всю оставшуюся твердость. Внутри что-то сжалось.

– Есть. Мойщик. Смена с шести утра до двух. Или с двух до десяти. Платят сразу, наличкой. Без вопросов, без трудовой. Силы есть? – Мужик оценивающе окинул мою худощавую фигуру.