Дом в наследство

Глава 23

Сентябрь стал прокрустовым ложем, куда меня втискивали каждую неделю. Понедельник-пятница: конвейер. Звонок будильника в кромешной тьме – пять утра. Душ в ледяной тишине пустого этажа. Пара – конспекты, строчки законов, голоса лекторов сквозь туман усталости. Снова пара. Обед – булка и вода из крана в туалете, подальше от столовой с ее запахами и шумом. Потом еще пара. А потом… свобода. Свобода на шесть часов мыть чужие машины.

Автомойка. Гул компрессоров, шипение воды, едкий запах химии, въедающейся в кожу. Руки в вечных царапинах и ссадинах от грязи, торчащей из щеток. Спина гудела к концу смены, как натянутая струна. Но был плюс. Монотонность. Механические движения: пена, щетка, вода, салфетка насухо. Не надо думать. Не надо говорить. Только шум воды и машин. И деньги. Наличные в конверте в пятницу вечером. Тяжелые, влажные от пота купюры. Моя единственная реальная сила. Не люди. Деньги. Они не предадут. За них можно купить доски, рубероид, еду. За помощь – если уж совсем припрет – тоже надо платить. Деньгами. Чисто. Без долгов, без привязок, без этой липкой благодарности, которая потом душит. Все продажны. Я знал это с детдома. Заплатил – получил. И точка.

Выходные. Пятничный вечер – автобусная тряска в райцентр. Потом – пешком. Теперь другим путем. Не по прямой дороге через поле, где меня могли видеть, а в обход, через старую лесную дорогу. Дольше. Тяжелее. Темнее. Но безопаснее. Потому что паранойя – мой верный спутник – нарастала, как осенняя сырость.

На прошлых выходных, вернувшись в Подгорное, я нашел следы. Не в доме – туда я все еще запирал на амбарный замок, купленный у Эдуарда. На участке. У сарая. Кто-то ходил. Следы ботинок, крупнее моих, в грязи у входа. Ничего не тронуто. Ничего не украдено. Просто… постояли. Посмотрели. Как будто оценивали. Меряли взглядом. Это было хуже кражи. Хуже вандализма. Это был холодный, расчетливый интерес. Чей? Ларисы Павловны? Ее подручных? Опеки? Мысль о том, что за мной следят, что мой дом – моя крепость – уже не крепость, а объект наблюдения, сверлила мозг.

А потом, в среду, когда я возвращался с мойки, уткнувшись в асфальт, почти падая от усталости, меня обогнала машина. Черная «Волга». Старая, но ухоженная. Слишком чистая для наших разбитых дорог. Она медленно проехала мимо общежития, свернула за угол… и исчезла. Не остановилась. Не высадила никого. Просто проехала. Как призрак. Тень директора. Мнительность? Возможно. Но в четверг я поймал на себе чей-то взгляд в коридоре общаги. Парень из старших курсов, которого раньше не замечал. Смотрел не враждебно. Просто… изучающе. Слишком долго. Я резко повернулся, поймал его взгляд – он отвел глаза, засмеялся о чем-то с приятелем. Но осадок остался. Камень в желудке. Кто? Зачем?

Я больше не мог рисковать. Папка. Бабушкины бумаги, договор купли-продажи, который я вытащил из кабинета Ларисы Павловны – единственное доказательство ее махинаций с домом. Моя страховка. Она лежала под половицей в углу комнаты в Подгорном. Слишком ненадежно. Если найдут…

В пятницу, перед сменой на мойке, я пошел в библиотеку колледжа. Не читать. Копировать. Нашел старый, запыленный ксерокс. Вложил в автоподатчик самые важные листы из папки. Сердце колотилось, как молот. Каждый лист, выезжающий из машины, казался криком предательства. Но это была необходимость. Плата за выживание. Защита. Копии получились бледными, но читаемыми. Я сложил их аккуратно, отдельно. Оригиналы – обратно в папку.

В Подгорное приехал поздно, в кромешной тьме. Первым делом – не в дом, а в сарай. В дальний, темный угол, под груду старых, заплесневелых мешков, я засунул папку с оригиналами. Туда, где даже мыши вряд ли доберутся. А копии… Копии поехали обратно со мной в город. Спрятаны в учебник по уголовному праву, засунутый на самое дно рюкзака. Раздельно. Так безопаснее. Если что-то найдут – не все. Деньги на копии потрачены. Но это инвестиция. В безопасность. В будущее.

Работа. Автомойка. Пятница. Последняя машина – огромный внедорожник, покрытый слоем грязи с проселочных дорог. Час тяжелой работы. Щетки, пена под давлением, вода, полироль. Я выжал его, как лимон, и себя заодно. Хозяин, мужик лет сорока в дорогой куртке, вышел, осмотрел сверкающий кузов.

– Чисто, парень, – кивнул он одобрительно. Достал пачку купюр, отсчитал оплату, сверху сунул еще одну хрустящую бумажку. – На чай. Рукастый. Где такому научился?

Я пробормотал что-то невнятное про практику. Он ткнул пальцем в мой рюкзак, валявшийся у стены, из которого торчал уголок конспекта по праву.

– Учишься? В универе?

– В колледже, – выдавил я. – На юриста.

Бровь мужика поползла вверх.

– Юриста? – Он фыркнул, но без злобы, скорее с удивлением. – О, ну как отучишься – потом к нам в контору, бумажки составлять. Хотя… – он окинул меня взглядом, с головы до ног, заляпанных пеной и грязью, – …ты вроде парень рукастый. Механиком бы пошел. Или водилой. Зря, парень, зря на юрфак подался. Там балаболы нужны, а не руки из плеч.

Он хлопнул меня по плечу (я едва не отшатнулся), сел в сияющий внедорожник и укатил. А я стоял, сжимая конверт с деньгами и ту самую «чайную» купюру. «Рукастый». «Механиком бы пошел». Слова застряли, как заноза. Почему «зря»? Право – сила. Знание законов – оружие против таких, как Лариса Павловна. Против системы. Я шел туда сознательно! Но… его слова, его уверенный взгляд на мои загрубевшие руки… Микротрещина в уверенности. Быстро задавленная. Юриспруденция – мой путь к защите дома. Законом. Точка. Но осадок «зря» остался. Горьковатый.