Дом в наследство

Глава 28

Новость о Коле повисла в воздухе, как неразорвавшаяся граната. Первые дни я жил в оцепенении. Ходил на пары, мыл машины, сидел в своей общажной каморке – все на автомате. Мысли крутились вокруг одного: Неужели… конец? Это ощущение было чужим, почти неправдоподобным. Враг, грозивший раздавить, исчез сам. Не благодаря моей силе, хитрости или деньгам. А из-за… системы? Из-за обыска Надежды Петровны? Из-за того, что он сам оказался гнилым винтиком?

Стена моего главного убеждения – «Только одиночество и обман» – дала глубокую трещину. Не рухнула, нет. Но в щель пробился сомнительный луч: А что, если… не всегда? Что если чужое вмешательство может быть… не ловушкой, а спасением? Мысль была опасной, еретической. Я гнал ее прочь, но она возвращалась, как назойливая муха. Особенно ночью, в тишине, когда вспоминал, как Коля отступил перед фуражкой Надежды Петровны. Система против системы. Значит, не монолит?

Через несколько дней после того звонка, когда я пытался впихнуть в голову статьи Уголовного кодекса (пересдача была уже завтра), телефон снова завибрировал. Сергей.

– Матвей? Привет, это я. – Голос был оживленным, почти дружелюбным. – Ты как там? Не помер еще в своем лесу?

– Жив, – ответил я осторожно. Но его тон… он не злил. Наоборот, был как глоток теплого воздуха из прошлого, где меня хоть не считали полным изгоем.

– Слушай, я тут думал… – Сергей понизил голос, хотя вокруг него, наверное, никого не было. – Ты же вырвался. Устроился. Колледж, город… Как оно? Один не страшно? Сложно? – В его вопросах не было подколки. Было… любопытство. И что-то еще. Тоска?

Я почувствовал, как невидимая стена внутри дрогнула. Кто спрашивал меня «как»? Никто. Ким – с жалостью. Надежда Петровна – со службы долга. Преподаватель – из профессионального интереса. Сергей… он был из той жизни. Он знал, что такое «Рассвет». Значит, мог понять.

– Тяжело, – выдавил я, сам удивляясь своей откровенности. – Но… лучше, чем там. Учусь. Работаю. Дом есть. Развалина, но… мой.

– Дом… – протянул Сергей с явной завистью. – Вот это да, Матвейка. Молоток. А я тут… задыхаюсь. Лариска после истории с Колей злее собаки стала. – Он вздохнул. – Я тоже подумываю… свалить. Как ты. Но страшно. Город… один… – Он замолчал, давая мне понять, что ждет совета. Опора. В меня?

Трещина в броне расширилась. Он просил помощи. У меня. Того, кто всегда был последним. Это кружило голову.

– Страшно, – согласился я. – Но… можно. Если есть куда податься. Работу найти. – Я не стал говорить про общежитие, про свою каморку. Это было слишком личное, слишком уязвимое.

– У тебя же там комната? – Сергей вклинился быстро, как будто ждал этого. – В общаге? Ты говорил. А там… место есть? Я не навсегда! Пока ноги под себя подберу. Работу найду. Помощником буду – тише воды, ниже травы. Клянусь! Мы же свои, Матвей. Кто еще поймет?

Слова «свои», «поймет» ударили точно в цель. Одиночество давило годами. А тут… «свой». Кто знал Ларису, детдомовскую баланду, страх ночных проверок. Я боролся с собой секунду, пять, десять. Риск. Огромный риск. Впустить кого-то в свою крепость? Но… Сергей. Не друг, но и не враг. Нейтральный. Помог информацией. И сейчас он звучал… искренне? Или я просто отчаянно хотел верить?

– …Комната на двоих, – сказал я наконец, голос чуть хриплый. – Но вторая койка… завалена хламом. И по правилам нельзя…

– Расчищу! – перебил он с энтузиазмом. – Хлам вынесу! Правила выучу! Спасибо, Матвей! Ты меня спасаешь! Я приеду в субботу? Ладно? Адрес общаги скинь!

И вот он здесь. Сергей. В моей каморке 407. Он действительно расчистил вторую койку, сгрузив старые тумбочки в угол под тряпкой. Привез свой неказистый рюкзак. Купил по дороге пару булок хлеба и банку тушенки – «в знак благодарности». Его присутствие было шумным, непривычным, но… не враждебным. Он шутил про «люкс» по детдомовским меркам, восхищался тем, что я учусь на юриста («Будешь знать, как их засудить!»), расспрашивал про город, работу.

Он нашел работу быстро. Где-то на складе, ночным грузчиком. «Тяжело, но платят сразу, наличкой». И он стал вкладываться. По чуть-чуть. Приносил еду – не роскошь, но больше, чем моя перловка и лук. Чай, сахар, дешевое печенье. Помогал с уборкой в комнате – вытирал пыль, подметал. А однажды, видя, как я корплю над конспектом по Уголовному праву, он сел рядом и стал задавать вопросы – глупые, наивные, но это заставило меня объяснять материал вслух, структурировать мысли. И… это помогло. На пересдаче я получил твердую четверку. Игорь Васильевич кивнул одобрительно.

Я оттаивал. Медленно, неохотно, с внутренними предупреждениями. Но оттаивал. Его простые вопросы («Как прошел день?», «Что на ужин?»), его присутствие за соседней койкой ночью – это сбивало остроту одиночества. Как наркотик после долгого воздержания. Я ловил себя на том, что рассказываю ему о Подгорном. О доме-руине. О том, как расчищал завалы, как строил туалет. О злобном соседе Викторе, который то и дело норовил пожаловаться Раисе Семеновне. Я даже… пожаловался. На усталость, на бесконечную борьбу с разрухой. На Колю. Рассказал про его визит, про угрозы, про страх. Не про папку, нет. Но про то, как тот приехал, давил.

– Да он же мразь! – возмутился Сергей искренне. – И как ты его? Один тут был?

– Один. Но… Надежда Петровна подъехала. Случайно. – Я не стал вдаваться в детали. – Он потом… исчез. Да и ты сам знаешь что с ним стало.