Дом в наследство

Глава 30

В понедельник я проснулся от тишины. Не от будильника, не от шума. От ледяной тишины, въевшейся в кости. Воздух в комнате в общежитии был не воздухом, а осколками стекла. Каждый вдох резал легкие. На стекле – иней. Белый, мертвый, он захватил все окно, оставив лишь узкую щель – глазок в замерзший мир. Мое дыхание – жалкий, быстро тающий пар. Сбоку пустая койка, которая напоминала не о друге, а о шраме. О предательстве, которое теперь жило под ребрами холодным камнем. Холод был важнее. Он был везде.

Механически встал. Подушка? Бесполезна против этой стужи. Сунул ее в щель под треснувшим стеклом, придавил учебником "Гражданского процесса". Свист ветра стих, но холод не отступил. Он сочился сквозь стены, поднимался от бетона, оседал инеем на душе. Натянул ветровку поверх свитера – дрожь не унялась, лишь стала глубже, предательской. Выжить. До сессии. Слова-ледоколы, пробивающие путь сквозь отчаяние. Покупка тепла стала не роскошью, а тактикой выживания в осаде.

После пар, перед мойкой – рынок. Царство мерзлого отчаяния. Нашел у старьевщика – армейский ватник. Тяжелый, как бронеплита, пропахший потом чужих жизней и пылью забвения. Торговался цинично, без интонаций. Выложил почти все наличные – конверт с мойки стал тоньше. Надел телогрейку поверх всего. Давило, сковывало, но волна тухлого тепла обволокла тело. Щит. Купленный. Чужой. Как и все теперь. Выжить.

Поездка в Подгорное – не разведка. Капитуляция. Дом встретил меня не холодом – выдохом могилы. Внутри – иней серебрил стены, как саван. Ведро под капелью – ледяной надгробный камень. Растопил печь – она чадила, отказываясь греть, лишь насмехаясь клубами едкого дыма. Ночь. Лежал на сломанной койке в ватнике, под всем, что было. Дрожь била непрерывно, судорожно, вытряхивая душу. Зубы выбивали дробь поражения. Здесь ночевать нельзя. Замерзнешь. Не констатация. Приговор. Дом, бабушкин дом, крепость, цель... превратился в ледяную ловушку. Защиты – ноль. Тепла – меньше нуля. Надежда? Замерзла и рассыпалась, как иней на стене.

Утром, в сером свете, встал. Пальцы деревянные. Собрал рюкзак: мука, крупа, носки. Копии документов (оригиналы сгинули с Сергеем, растворились в продажном городе). Бросил взгляд на прогнувшуюся крышу, на окна, где ветер выдирал жалкие тряпичные пробки. Ни сил. Ни средств. Ни знаний. Денег с мойки – на билет и голодный паек. Не на доски. Не на жизнь. Поражение. Полное. Холодное, как этот воздух. Как камень предательства в груди. Дом – символ проигранной войны и цепь на ногах. Надо бежать. Обратно. В город. Где хоть стены не рушатся при свете дня. Уехал на первом автобусе. Не оглядываясь. Увозя в душе тот же иней, что покрывал стены.