Дома и стены помогают

Дома и стены помогают
Эту историю я вспомнила в четырнадцатом году. Тогда с самого начала даже сам воздух был пропитан тревогой. Сердце сжималось от боли - война.
Всё стало неглавным, неважным, ненужным. Какое - то внутреннее оцепенение и дикий, почти животный страх. Каждая канонада, взрыв несёт смерть.
Я лежу в комнате, где спят внучки-двойняшки. Они родились в конце января, им ещё нет и полгода. Стреляют, опять стреляют, девочки вздрагивают во сне, как будто понимают опасность, нависшую над нами. Дочь, уставшая за день, тоже не спит. Я не знаю, как мне её утешить, ведь старшему из её троих малышей только два года. Где найти силы и слова? Если бы хоть один солдат испытал страх за своих детей, может, и не воевали бы. Куда бежать, что делать? Я вдруг вспомнила, что всё это уже было. Моя незабвенная соседка Устья Ивановна рассказывала:
- Война, когда началась, у меня двое детей и сестра из Мурманска на лето племянника привезла. Вареньке дочке, три исполнилось в мае, Лёше, сыночку, - год, а племяннику - четыре. Люди сразу к станции кинулись, немец бомбить вокзал стал. Сколько люду погибло: старики, бабы, дети!.. Перед тем, как захватить, четыре дня бомбили, счёт времени потеряли. Мы в тридцать первом дом новый поставили, а в сороковом - каменный подвал, холодный, глубокий – прямо целая комната. Муж как знал о войне. Я его побелила, припасы в нём держали .
Сидим в том подвале и не знаем - день, ночь? Я не одна с детьми решила не ехать: мужа сестра с двумя детьми, Тоней и Митей, тоже пришла из деревни, решили вместе держаться. С Машей до войны мы в ссоре жили. Правду говорят: «Лучше девять деверей, чем одна золовка». Война нас всех сравняла, заставила думать, прощать, жить иначе.
Когда бомбить перестали, Маша мне говорит:
- Ты, Устя, посмотри, что там, может, и дома уже нет - сильно громыхало.
Открыли подвал, солнце ярко светит. Дом вроде целый, а он на улице самый видный был. Осенью и весной белила. Вот немцы его и присмотрели. Там, где сейчас поликлиника, вроде штаба у них. В мой дом офицер поселился, лысый, худой, нервный, глаза рыскают, ещё и заикался. Всегда кричит, желваки от злости ходуном ходят, зенки выкатит, губы подожмёт и орёт, рукой себе помогает, по боку хлещет. Ординарец его был старый, толстый, в очках, с одышкой. Он нас особо не трогал, любил выпить, поесть и поспать. Как только его господин со двора, солдат под грушу завалится и спит - трава не расти. Всё добро моё, что годами наживалось, выкинули в огород. Что успели похватать - то и наше, - говорила она, смахивая слезу. - Остальное сожгли: очень боялись заразиться постояльцы.
Недели не прошло, как ночью Нюра, двоюродная сестра, с деревни пешком пришла. Дом разбомбили, а она только родила. Сашеньку на руках, ещё и месяца нет, дочь Соню, с Варей погодки, ещё и чёрного, кудрявого ребёнка привела. Хорошо, что ночью огородами, в дом не пошла. Собака залаяла, я вышла, встретила её. Немцы цыган и евреев не жаловали. Мы её ругать:
- Мало своих детей, ты ещё цыганчонка привела, а вдруг увидят, всех расстреляют.
Она рассказала:
- Иду полем, женщина убитая, уже черви едят, и малыш рядом обессилел, плакать не может. Я грудью накормила, кусок хлеба в руки - не пропадать же мальчику.
А он как понимает, прячется за неё. Первое время и не говорил, а потом Нюру мамой стал звать, а мы его - Петрушей. Негоже, чтоб без имени, не по - христиански. Немцы очень боялись заразиться, в подвал к нам и не заглядывали. Мы уже ночью открывали, проветривали, а днём прятались.
Скотинку я ещё до прихода немцев распродала, кабанчика маленьким зарезала, кур порубила, мясо посолила в закопанную кадушку. Жаль, что тёлку продала, надо было ее оставить - немец-то не на день пришёл, а деньги есть не будешь. Уже и на рынке за них ничего не купишь. Оставалась у меня надежда на Белку: коза молока давала много, была смирная. Утром привяжу в камышах, так и пасётся, а ночью прятала у соседки во дворе, они ещё в начале войны уехали. Кто - то её выследил из наших, или фашисты съели… Прихожу в обед доить, а собаки кишки таскают. Поплакали, погоревали, но делать нечего, а детям нужно молоко, хоть по глотку каждый день. Нюра, сестра моя покойная, Сашу покормит и всех детей по очереди, хоть по чуть - чуть. А Петенька, как понимал, что приёмный, самый последний: все уже спят, он ждёт, обнимет спасительницу свою и так из вежливости вроде и поест, а сам сразу уснёт. Если бы не она с молоком, дети не выжили.
Вот так мы три бабы, на которых восемь малышей, должны были как - то держаться. Понимали, что впереди зима. А как в подвале согреться? Что топить? Взяла я пару кусков сала, самогонки. Показали мне, где живёт дед, что из бочек железных буржуйки делает. Принесли с ним уже готовую печь - и всё ночью, при лучине. Днём нельзя, вдруг на глаза офицеру попадёшься. Сделал он нам печечку, обложил кирпичом, дымоход в огород через окно вывел - теперь стало темно и днём, жгли лучины. Зато с наступлением холодов стали топить буржуйку. Поставили ящики вдоль печки, постелили, чтобы было детям спать теплее. В чугунке всегда вода горячая. Ночью кто - то не спал, следил за огнём (боялись не угореть) и за детьми. За день намаешься, глаза слипаются, а нельзя подремать.
Осенью в соседнем доме сделали прачечную. Всех согнали работать, ходили я и Маша. Давали четвертинку хлеба и похлёбку, ещё и мыльце. Немцы воров не жаловали, а мы встанем, корыта рядом: то я ей мыло кину, то она мне. А начатый кусочек (а то и целый) полоскать на речку идёшь и прячешь в камышах. Так же выносили полено с бельём: никто не проверял - обыскивали, как уходили домой. Ночью на берегу забирали мыло, дрова. Хотя бы раз в неделю малышей намылишь, покупаешь - ночью спят не просыпаясь. Детей всех стригли налысо, вши заедали. Ходили в платках, часто специально мазали лица, чтобы солдаты не приставали. Топили, чем придётся, полено берегли на ночь: дольше горит и тепла больше. А так кукурузу, подсолнух, камыш рубили, хворост - лишь бы горело.
Это слушать легко, а жить под оккупантом, ох, как непросто! Не жили - выживали. Сейчас вспоминать страшно, а мы всё это прошли: и голод, и холод, и страх за своих крошек, что в любую минуту ворвётся пьяный захватчик и убьёт наших кровинок.
Вот мы и дождались своих освободителей. А как радовались! Зашла в дом - всё моё, родное. Немец бежал второпях: патефон, сапоги, ящик мыла оставил. Всё вычистили, убрали. Слышу: собака лает. Пришёл офицер, маленький, любопытный. Всё кругом осматривает, вынюхивает и спрашивает:
- Что при немцах делали?
Говорю ему:
- Детей спасали.
Он увидел патефон, глаза сощурил зло, зашипел:
- А патефон вам за красивые глазки подарили?
Вдруг Нюра, всегда тихая, спокойная, рассердилась, я её такой никогда не видела, как закричит:
- Ждали, вас ждали, здесь офицер жил. А мы втроём и восемь детей в подвале. Пойдём, покажу.
Он, как увидел наше убежище в подвале, приказал повару малышей кормить. Дал детям по шоколадке - наши сразу съели, а Петенька маме принёс и нам по кусочку поделил.
Нюра говорит:
- Какую беду вместе пережили, теперь я сыночка никому не отдам. Буду Колю просить усыновить.
Когда её муж с фронта вернулся, увидел такого помощника, полюбил его всем сердцем, как родного. Школу Петя закончил на пятёрки и уехал в Одессу, поступил в институт. Потом и сестре, и брату помог в городе устроиться. И мне помогал, на похороны Нюры приезжал, дал сто рублей. Дома-то оно и стены помогают. Вот какую беду мы пережили, - закончила она.