Домашнее сочинение Нниби

Моя семья. Домашнее сочинение Нниби

Родился в Вологодской области, где рос, что называется, среди берёз и тракторных колёс. Рождался я один раз, но многое в жизни делал дважды: дважды работал лесником, шофёром, дважды преподавал в школе и ещё много разных вещей делал дважды. Но всего раз видел медведку.
Много работал в издательствах и журналах, потом много не работал. Зато много переводил. Пушкин сказал, что «переводчики — почтовые лошади просвещения», ну, значит, лошадью и был, всегда готовый поцокать копытами и позвенеть трензелями.
Стихи и проза рождались попеременно. Наверное, потому что с детства был сильно подвержен смене сезонов года. Летом не вылезал из леса/с реки, зимой – из районной библиотеки, вот таким подростком, считай, и остался.
Писать для детей начал после аварии. Как выздоровел, так и начал. Где-то так. Детские стихи временами проскакивали, и даже книжка одна проскочила, но потом оказалась не для детей.
Зато появилось название для другой книжки, ужасов: «Дети стучатся дважды»…


***
Моя семья состоит из трёх че… состоит из троих: папа, мама и я. Я даже не знаю, как зовут моих папу и маму, наверное, тоже Нниби, потому что мы все из рода нниби*. Многие думают, что раз мы такие, то мы и не существуем. Но папа мне объяснил, что это ошибка.
– Ибо сказано, сын, если мы развиваемся, значит, мы существуем. Вот камни, к примеру, не развиваются…
– Значит, камней не существует? – удивился я. – А что же тогда мы едим?
Мы действительно иногда ловим и едим пролетающие камни. Метеориты. Но только те, в которых содержится чистое железо. А те, которые с кремнием, нам можно только с разрешения мамы.
Мама у нас главная во всём, что касается еды, а уж на всяких метеоритах она просто «зубы съела». Так говорит папа. Мама съедала зубы ещё с самого детства. Её этому специально учили. В камнях у нас превосходно разбирается бабушка. Да вообще всякая хозяйка обязана превосходно в них разбираться. А вот дедушка умеет добывать из комет окисленный водород. Тоже очень полезное знание. Потому что в космических аппаратах, на которые мы охотимся, воды нет.
А по космическим аппаратам самый лучший специалист мой папа. Это вообще его любимое блюдо. Малые спутники и кубсаты он ест прямо целиком. Как жареных сверчков. Засовывает в рот целиком и хрустит, будто это чипсы. Мама при этом морщится и каждый раз его предупреждает, чтобы он заранее отрывал солнечные батареи, потому что из-за них в организме возникает переизбыток кремния. Это вредно. А папа всегда слушается маму. Особенно при мне. Потому что этим он подаёт мне правильный пример. В утешение папа говорит, что когда я вырасту, у меня тоже будет большой рот и я тоже буду есть спутники целиком, не разделывая на части.
– Но тебе пока ещё рано, – назидательно говорит он и легонько щёлкает меня по носу.
При этом он медленно отрывает от следующего спутника солнечные батареи и медленно кладёт его тушку в рот. Смыкает челюсти и хрустит, хрустит, а несчастные батареи, словно крылья бабочки, после этого ещё долго одиноко летают по космосу.
Нет, долго они не летают. Потому что я их потом отыскиваю и ем. Потому что я так вырабатываю свой вкус. Потому что я во всём слушаю свою маму. Потому что я часто слышу, как мама доказывает папе, что для ребёнка в современных сложных условиях гораздо важнее вырабатывать вкус, чем характер. Папа, конечно, возмущается и настаивает, что характер в мужчине есть главный стержень. Характер я тоже согласен вырабатывать, но вкус, мне кажется, всё-таки вкуснее.

***
Когда мы ещё только летели на это место, папа и мама всю дорогу разговаривали. Папа говорил, что физически** не может жить вместе с родителями, а мама говорила, что нет, она тоже не может жить вместе с его родителями, и они спорили, кто из них больше не может. А мне было всё равно. Мне было у бабушки с дедушкой хорошо. Они меня очень любили. Но и очень любили рассказывать о своих давних прабабушках и прадедушках и показывать семейные альбомы, да ещё вспоминать, какая из вещей и от чьей прапрабабушки досталась чьей прабабушке по наследству. Поэтому, когда мои папа и мама заявили о своей решимости жить отдельно, я сказал, что я только за. Мой сыновний долг – поддерживать своих родителей во всём. Папа растрогался и сказал:
– Спасибо, сын.
Когда мы улетали, папа толком ещё не знал, куда мы летим, и мама сильно волновалась, вдруг мы залетим неизвестно куда, а папа смеялся, что как только залетим, сразу станет известно куда, потому что «неизвестно куда» отодвинется ещё на пару парсеков. (Слово «парсéк» имеет очень сложное содержание, но Парсеком бабушка называла кота, так что в начале путешествия я измерял расстояние в котах).
Нам повезло. Очень скоро мы наткнулись на чей-то пролетающий спутник. Папа обследовал его и сказал, что это даже не спутник, а зонд. Дело в том, что спутники летают по кругу вокруг всяких планет, а зонды несутся по возможности всё прямо и прямо, чтобы прозондировать что-нибудь во вселенной.
Этому зонду не повезло, его путешествие уже завершилось, но только мы сели перекусить, как папа увидел и оторвал от железного корпуса какую-то коробочку. Внутри оказалась позолоченная табличка, а на ней изображены люди, фигуры мужчины и женщины, и зашифровано, где их следует искать. Мама вскрикнула, что эти мужчина и женщина до ужаса похожи на её двоюродных дядю и тётю, а папа тут же сел расшифровывать шифр, но затем решил табличку немного расковырять, чтобы посмотреть, что внутри, и мама её отобрала. Она сказала, что в ней много золота, и напомнила, что золото относится к самым дорогим специям, используемым для приготовления пищи.
А папа всё уже понял.
– Значит так, сын, – сказал он мне. – Если зонд куда-то летит, значит, он откуда-то вылетел, так? И, возможно, даже не один, так? А если какие-то идиоты так безответственно разбрасываются железом, значит, его, железа, у них очень много. Ты согласен, сын?
– Ой! – согласился я, потому что сунул куда-то палец и меня ударило током.
– Тем более, – сказал папа. – Тем более, что уже ты не ребёнок, а, главное, аппарат ещё активен. Он рабочий, живой. Я бы мог…
– Живых есть нельзя, – тотчас сказала мама. – Мы же не варвары какие-то. Подождите, когда я приготовлю.
– А вон ещё один! – крикнул папа и помчался куда-то вперёд и вбок, забирая всё влево и влево. Нам пришлось лететь следом.
Там оказался точно такой же зонд, полная копия первого, и с точно такой же золотой табличкой, которую снова отобрала мама. И снова она сказала «подождите, я приготовлю», но папу уже было не остановить. Он быстро взял пеленг, вычислил кривую и точно определил, откуда вылетели оба аппарата. Так что уже скоро мы были там. То есть тут.
Вот так мы и прибыли на это место.

***
\\Мы сразу поняли, что попали в рай. На этой планете было столько железа, что местные люди выкидывали его за пределы атмосферы сотнями и тысячами тонн. Под железом мы, разумеется, понимали и другие металлы, включая самые редкие. Мама была в шоке, потому что такого выбора специй у неё раньше никогда не было. А вот золота в местных спутниках оказалось мало, ну совсем ничего. Это по сравнению с теми золотыми табличками, которые мы оторвали по дороге сюда.
Но главное, теперь вокруг нас было целое море спутников, и мы до них могли дотянуться рукой, они далеко не улетали. Они бесцельно крутились вокруг планеты, кружились, вращались, затем сходили с орбиты и тупо тонули в океане. Жаль ещё было то, что, падая вниз, они без пользы сгорали, и папа несколько раз обжигал пальцы, пытаясь спасти хоть какой-нибудь вкусный кусочек. Но всё это мелочи. Главное, что отныне мы были обеспечены едой, и можно было начинать думать о строительстве дома.
Папа предлагал поступить просто. Он предлагал построить дом прямо на Луне, прямо на её видимой стороне и на самом видном месте. Всё равно ведь дом никто не увидит, потому что он будет такой же невидимый, как и мы. Но мама сказала, что это слишком опасно. А что если на Луну прилетят люди, вдруг не увидят дом и случайно залетят прямо в спальню? Или даже просто врежутся в стену?
Папа нахмурился и сказал, что не врежутся. Тут он мог бы прочитать целую лекцию про те полосы электромагнитного спектра, в которых одно существо видимо, а другое невидимо, одно пышет жаром, а другое отдаёт холодом, в то время как третье просвечивает и себя и других лучше всякого рентгена, только маму это не убеждало. Она была неприкасаема. Она бы никогда позволила кому-то чужому к себе прикоснуться, а тем более врезаться в её дом.
– Да никто и не врежется, – успокаивал её папа. – И не прилетит.
– Но, кажется, они уже прилетали, – робко напомнил я. – Люди же прилетали на Луну, разве нет?
– Уже не прилетали, – категорически заявил папа. – Вообще!
– Ты всё съел?! – ужаснулась мама.
Тут папа смутился.
– Нет, ну я просто слегка расчистил площадку… под дом, – попробовал объяснить он и тут же поспешил нас развеселить. – Теперь люди смотрят на Луну в телескоп и ничего не понимают. Не видят на ней ни одного посадочного модуля. И они думают, что же это такое? Мы что, бредим? Мы что, никогда не прилетали? Мы не были на Луне?! С ума сойти. Чистый смех.
– Ну знаеш-шь, – вспыхнула мама. – Как так можно! Как можно так поступать с незнакомыми людьми! Мы даже с ними ещё и не познакомились.

***
Мама, разумеется, имела в виду, что с людьми не познакомились мы. Не они. Им-то с нами познакомиться трудно. Разве что, если папа не решит немного повеселиться и не повергнет их в ступор по поводу того, были они на Луне или нет.
Местных людей мы вообще-то называли «твердяне». Да они и сами так себя называли – по характеру их планеты. Хотя она прекрасно могла бы называться и по-другому, например, Грунт, Асфальт, Бетон, Дорожная Плитка, Потолочные Перекрытия или Напольные Покрытия, или тому подобное. В мире вообще можно редко встретить планету с другим названием, кроме как обозначающим твёрдую поверхность. Хотя я где-то читал про планету Вода (Жидкость) и ещё слышал о планете Воздух (Газ).
Короче, из-за места для будущего дома у мамы с папой вышел грандиозный спор. К тому же раз в месяц они обязательно спорят. Примерно в одни и те же дни. Вопрос только в том, какую выберут тему. Сейчас была тема дома. Довольно жаркая тема. Быт. Поэтому они улетели на Марс. Они всегда куда-нибудь улетают, бросая меня одного, чтобы я не знал, что они ссорятся.
Но и на Марсе они не помирились. И даже спали на разных его спутниках: папа на Фобосе, а мама – на Деймосе.
А я тем временем начал изучать Землю. Сам. Факультативно. В школе я учусь удалённо, задания присылают на дом. Последним заданием в этой четверти у нас идёт домашнее сочинение. Его-то я сейчас и пишу. Правда, сочинения я пишу плохо. Совсем не умею сочинять. В смысле, чего-нибудь выдумывать. На это у нас есть папа. Я лишь могу описывать то, что я вижу вокруг себя и что чувствую сам.
Сейчас, например, я чувствую, что мне хорошо. Наверное, так действует Земля. И мне уже хочется походить по этой земле и посмотреть на этих твердян, хотя я и знаю, что никогда не захочу жить рядом с ними. Да и никто из нашего рода не согласился бы жить постоянно на твёрдой поверхности, лишая себя возможности свободно и быстро перемещаться по оси Y на отрезке A (0;0), B (0; – восьмёрка, лежащая на боку). Да, на отрезке. Это ещё в голове у меня сидит урок геометрии.
Пока я пишу это сочинение, мама с папой уже вернулись. Не знаю, что они делали на Марсе, но папа сегодня использовал выражение «твёрдо стоять на земле». Я спросил, в каком смысле, но тут вклинилась мама и сказала, что сначала надо усвоить выражение «стоять на своих ногах». Это я пойму с возрастом. Угу. Угу. То-то я не понял, что значит «стоять на своём», хотя меня этому не учили.

***
Папа прилетел с Марса с окончательным решением строить дом на обратной стороне Луны, и мама теперь постоянно улыбается и называет его «мой герой». В принципе, всё правильно. С обратной, невидимой стороны Луны мы теперь даже дважды невидимы. Да и Земля не висит у меня постоянно за окном и не отвлекает от уроков. Прямо счастье.
В доме у меня есть отдельная комната, потому что мама сказала, что я уже в таком возрасте, чтобы иметь личное пространство. Личное пространство мамы состоит из спальни и кухни. Но ещё у неё есть пара гостевых комнат наверху, потому что в любой момент может приехать бабушка. Так же для бабушки обустроена и большая гостиная внизу, откуда ей будет нравиться за мамой наблюдать, всё время о чём-то спрашивать, советовать и вздыхать, что в её молодости замужние дамы такими бестолковыми не были. Папа маму защищал и говорил, что она толковая.
Под своё личное личное пространство папа сначала потребовал подвал, а потом построил ещё и отдельный сарай. Туда он сразу начал затаскивать свои любимые спутники, некоторые ещё даже не вышедшие из строя. Однажды папа разделывал очередной спутник, а тот трещал, искрил и дымился, и заливал всё вокруг радиоактивным излучением. А мама зачем-то зашла в сарай и увидела.
– Ты! Ты! Мясник! – закричала она, закрыла глаза руками, развернулась и убежала.
Но потом она ела. Да ещё и когда готовила на кухне, что-то напевала. Папа тоже мурлыкал в кресле. В конце ужина они совсем захорошели и в шутку стали прикалываться, будто они мои бабушка и дедушка.
– Стряпушке добра и здоровья, – ласковым басом говорил папа и вытирал воображаемые усы.
– Добытчику добра и здоровья, – отвечала мама. – Почаще ходить да побольше носить! – И кланялась папе в пояс.
Я фыркал, папа хохотал, мама скромно улыбалась. В тот вечер они ушли спать пораньше.

***
Мама встаёт очень рано и занимается физической зарядкой. Это помогает ей держать бойцовскую форму. Потому что иначе нельзя, объясняет она, но не объясняет для чего. Папа встаёт гораздо позже, когда уже готов завтрак. Он тоже любит соблюдать бойцовскую форму, но у него это называется формулой питания. Формула очень строгая, нарушать её ни-ни-ни. Мама это прекрасно и всегда наготавливает еды с таким запасом, чтобы хватило ещё на одного папу. Поэтому папа всегда тоже в форме.
При этом какой-либо устоявшейся формы у нас, нниби, вообще нет. Нет, мы не аморфные, не бесформенные, нет. Просто в ходе эволюции так сложилось, что мы всегда принимаем ту форму, которая пользуется наибольшей популярностью во вселенной. А поскольку в последнее время всем нравится классическая форма людей, то есть с двумя руками, двумя ногами и одной головой, то и мы следуем этой моде. А уж когда мы попали в окрестности Земли…
Папа даже сказал, что он где-то слышал, что и первые в мире люди появились именно на Земле. На этой Земле. Я удивился и тут же написал своей учительнице биологии, и та подтвердила, что да, вероятно. А вот мама за завтраком что-то вспомнила, быстро рассердилась на папу и почти выкрикнула: «Это ещё не доказано!» И затем: «Не надо верить всему, чему учат!» И бросила на стол вилку.
А она ведь училась в университете! И в таком же серьёзном, какой был у папы. Так мне стало известно, что в университетах никогда ничему стопроцентному не учат. А лишь только чему-то приближённо, навскидку, наверное, типа, мол, говорят, может быть, вероятно, судя по некоторым данным, как предполагается, но не точно, гм, кх, брр, апчхи, извините, простуда. Так что люди могли появиться и в других условиях, даже вне Земли, даже в невесомости. Но потом они приспособились к земной силе тяжести и как будто отяжелели.
Ну и хорошо, подумалось мне. Если люди не всегда были уж такими, как бы выразиться поточнее, весомыми, тем легче будет с ними общаться.

***
Между тем, люди на Земле что-то заподозрили. Они ещё не использовали других слов, кроме «аномалия», но уже начали готовиться к войне. Потому что стали пропадать спутники. Дело в том, что вокруг Земли летало сумасшедшее количество маленьких симпатичных спутничков. Они летали цепочкой один за другим, совершенно по всем направлениям и орбитам, и папа их обожал. Они ж сами летели в рот, и папа ими только похрустывал, предварительно отрывая их крылышки, то есть солнечные батареи.
Хрустя, папа думал, что внизу ничего не заметят. Но там всё очень заметили, потому что у половины населения вдруг пропал интернет. Папа тоже заметил, что там заметили. Он досадливо крякнул, расстроился и с тех пор начал выбирать для еды только самые старые спутники, многие даже распавшиеся на обломки, о которых, казалось, все забыли. Только снова нет. Не забыли. Потому что за всем космосом следили специальные военные люди. И у них все-все-все спутники были занесены в специальные каталоги, где прямо указывалось, что они кому-то принадлежат. Не только сам аппарат, но и каждый его крошечный обломочек. Короче, по-прежнему всё это была чья-то космическая собственность. И когда собственность стала исчезать, её начали искать. И не находили. И тогда пришли к выводу: спутники украл враг. Так было принято говорить. У твердян по земле постоянно бродили какие-нибудь враги, так что все непонятные происшествия был принято списывать на них.
Мы были разочарованы. Мы вдруг узнали, что местные люди страшно мнительны. Им постоянно кажется, что на них кто-то нападает. Если не соседи-враги, то обязательно какие-нибудь бездельники-инопланетяне, которые просто спать не могут, только дай им возможность подумать о людях.
– Да не думаем мы о вас! – мысленно обращался к землянам мой папа, посылая на Землю мощные телепатические сигналы. – Совершенно даже наоборот. Просто вы не понимаете своего счастья. Кто-то делает эту важную работу за вас. Расчищает земные орбиты, освобождает их от лишнего мусора. И ещё этот кто-то всё время наготове, чтобы в случае чего отклонить от Земли какой-нибудь опасный астероид, особенно если в нём достаточно воды и железа. Наконец, этот кто-то прекрасно образован. Он всегда будет рад поделиться полезными знаниями, если вы вдруг попереубиваете друг друга. Так что никакой паники. Вы, главное, не бойтесь. Согласны?
Твердяне с папой не спорили, а только ещё сильнее испугались и стали ещё серьёзнее готовиться к войне. Тут папа некоторым образом растерялся. Он пошёл посоветоваться с мамой, и вместе они решили, что отныне он будет расчищать лишь орбиты захоронения. Так называются орбиты, которые расположены как можно дальше от Земли и на которые забрасываются спутники, обязанные там летать по несколько тысяч лет. За это время земляне должны будут научиться их полностью обезвреживать.

***
С тех пор папа только этим и занимался. Он отовсюду выковыривал старые ядерные реакторы, а поскольку мы с мамой ничего этого не ели, консервировал, а потом демонстративно закусывал ими, будто у него душа просит. Он и правда любил всякую острую еду, так что радиация была для него всё равно, что перец, горчица, лук, чеснок или хрен.
Так мы и жили. Жили, не мешая землянам, а, наоборот, незаметно решая многие их проблемы.
И вдруг земная твердь покачнулась. На Земле случилось землетрясение, и оно сбило все прежние настройки. Для твердян наступило время начать новую большую войну. Они захотели ядерную, потому что ещё не пробовали. После чего принялись друг друга пугать. Пугать – у них значило предупредить. Так было принято. В смысле, если невинных людей убивать без их ведома, то это подлое дело. А если сначала предупредить, то уже благородное.
Для предупреждения и испуга две самых сильных твердянских страны выбрали темы экологии и климата. Первая страна объявила, что сейчас соберётся и ударит мощнейшей баллистической ракетой по мусорному пятну в океане. Там у них, в океане, образовался гигантский мусорный остров, размером с целый континент. Так что своим сокрушительным ударом по мусору первая страна думала вызвать у врага острое желание сдаться. Заодно бы спасла экологию. Хорошая сопутствующая задача.
Другая твердянская страна напряглась и пообещала проявить не меньшую твёрдость характера. Она пригрозила ударить ещё более мощной ракетой по далёкому безлюдному острову у самого Северного полюса. Там не было мусорного пятна. Там, вообще, не было ничего, кроме снега и льда, зато на планете давно уже существовала проблема глобального потепления. Короче, один ядерный удар, несколько месяцев ядерной зимы, и всем станет умеренно прохладно. Тоже хорошая сопутствующая задача.
У первой страны ракета не взлетела. Не запустилась. У второй запустилась, но папа её съел. Съел вместе с боеголовкой и головным обтекателем. Позже он нам с мамой признался, что не мог поступить иначе. Но сначала маялся животом. Потому что он несколько переел. Потому что даже для него всего оказалось слишком много. Слишком много металла плюс полная соусница радиоактивной приправы. Приправу он еле переварил. А потом терпеливо ждал, когда продукты его жизнедеятельности выйдут из него естественным путём.

***
Тем не менее, даже после того, как папа съел чужую стратегическую ракету, шум на Земле не затих. В разных местах что-то вспыхивало, взрывалось, за людей уже становилось страшновато. К счастью, к этому времени папа окончательно поправился и начал учить меня смотреть на всё это с высоты.
– На всё надо уметь смотреть с высоты, – учил он меня.
Я попробовал, высоты мне хватало, но я пока ничего не видел.
– Тут главное, не паниковать, – объяснял папа. – У них это закономерный процесс. Потому что они твердяне. Они твёрдые. Твёрдые, как лёд. И страны у них тоже твёрдые. К тому же они двух типов, маленькие и большие. Большие страны, они как ледовые поля, огромные, тяжёлые и неповоротливые. А маленькие страны, они как отдельные плавающие льдины. Но сами по себе такие льдины не плавают. Рано или поздно они к кому-нибудь примерзают, к какому-нибудь ледовому полю. А эти поля, хоть и малоподвижны, они всё же двигаются. Отчего трутся друг о друга. И порой случается так, что все ранее примёрзшие льдины внезапно отрываются от одного поля, какое-то время плавают по отдельности, а потом быстро примерзают к другому ледовому полю. И так до следующей тёрки. Такой вот процесс, – говорил папа, разговаривая со мной, почти как со взрослым.
Мне было приятно, что я почти взрослый, но разговор меня не убедил. К тому времени я уже прочитал один толстый роман о войне и любви и дал себе слово, что когда-нибудь остановлю все войны в мире.
И тут приехала бабушка.

***
Бабушка вселилась сразу в две комнаты. Мама была к этому готова и заранее повесила во второй комнате большой телевизор и поставила перед ним кошачий лоток с автоматическим подогревом. Кот Парсек по-другому не делал свои дела – кроме как сидя на подогретом лотке и пересматривая в записи высокоинтеллектуальную викторину для курчавошёрстных котов. Однажды он занял там первое место, но был дисквалифицирован за подсказку. С тех пор он ничего больше не смотрел. Но смотреть каждый день ему было обязательно.
Надо ли говорить, что столь высокоинтеллектуальный кот Парсек был бабушкиным любимцем. Без него она – никуда, и когда ей снова пришлось делать выбор между своим котом и моим дедушкой, она спокойно выбрала кота. Счастливый вздох дедушки слышали даже в соседней галактике.
Я думаю, что коты когда-то были подхвачены у людей. Это типа супервирус, и о нём даже сняли мультик, но папа говорит, что взрослые люди мультикам не должны верить. Хотя мультики порой тоже говорят правду. К примеру, что коты независимы, своенравны и всегда лежат, где хотят.
Больше всего кот Парсек любил лежать в бабушкином кресле. И лежать один. Так что если бабушка уже села, кот принимал форму другого такого же кресла, якобы одиноко стоящего рядом. Так он выражал своё недовольство. Бывало, что бабушка входила в комнату, а там стояли сразу два кресла. Это значило, что недовольство ещё не прошло. И бабушке приходилось тыкать в оба кресла палкой, чтобы понять, которое из них не кот. А ещё бывало и так, что кресло в комнате стояло одно, а в нём уже сидела она, что было высшей степенью котовой обиды, так что ей приходилась тыкать в саму себя и саму себя прогонять. В детстве я честно верил, что в следующей жизни кот Парсек окончательно превратится в кресло. И мне снилось, что я в это кресло сажусь, а кот вцепляется в одно моё место и сдирает с него скальп. В детстве я верил: скальп сдирают именно с этого места.

***
К счастью, всё время, пока бабушка гостила у нас, Парсек почти не возражал, чтобы я ходил к ней на «воспитательный час». А меня заставляли родители. Сами они ленились мной заниматься. Мама воспитывала меня лишь во время пробежек по Луне, а папа иногда утруждал работой в сарае. Неудивительно, что бабушка возмущалась, будто я брошен, а потом объявила, что займётся моим воспитанием вплотную, иначе я вырасту оболтусом.
Воспитание обычно ограничивалось игрой в карты. Правда, бабушка не умела достойно проигрывать и ужасно бранилась, когда я начинал брать одну взятку за другой. Тем не менее, так, за картами, все мои проблемы постепенно разрешались. А их было много. Куча. Но бабушка мне сказала, что это нормально. Нормально было даже то, что слово «нормально» было моим самым употребительным словом.
А вот мама встревожилась. Однажды за ужином она с улыбкой поинтересовалась, а чем мы там вообще занимаемся (улыбка у неё до конца не получилась).
– Чем? Чем-чем, – невозмутимо прошамкала бабушка. – Воспитываем джентльмена.
– Джентльмена? – удивилась мама. – Гм, как интересно.
После этого мама стала к нам заглядывать. Как будто что-то забыла или о чём-то хотела спросить то у бабушки, то у меня. Мы перешли на шахматы.
Как истый джентльмен, я ничего не могу сказать о талантах бабушки как великой шахматистки, но общение на тему слонов и коней меня тоже кое-чем обогатило. Тем более, что бабушка не переставала браниться. Однажды она сказала:
– Джентльмен должен уметь играть в шахматы. Но джентльмен, посвящающий шахматам всё своё время, это не джентльмен.
А ещё через несколько дней она спросила меня:
– Ты когда-нибудь дрался?
Я посмотрел на кота Парсека.
– Ну хотя бы, – вздохнула бабушка и на следующей день завела со мной разговор на тему оружия.
Дело в том, что после съеденной папой ракеты многие люди на Земле пришли к выводу, что любое бесследно-мистическое исчезновение стратегического оружия – это тоже оружие. И любая твердянская страна с удовольствием им бы обзавелась. Имея это в ввиду, бабушка с затаённой душевностью вдруг заговорила со мной… о книгах. Мол, какие я недавно читал, какие больше понравились и про что. Я отвечал, да про всё. Про героев. Про путешествия. И ещё я любил приключения.
– Тебе пора спуститься на Землю, – категорически заявила бабушка.

***
Мама взвилась. Она ничего не хотела слышать. Папа молчал. Он уже десять раз промолчал на мамино «отец, скажи ему», но порою смотрел на меня такими глазами, что мой характер... Ну нет. Глаза у него как будто остановились. Если можно сказать, что они остановились, как часы, то они остановились, как часы.
А бабушка уже держала в руках посылку, которую прислал дедушка. В посылке были микробы, бактерии и микроорганизмы – совершенно гремучая смесь, способная пожирать пластик в условиях солёной среды. И мне предстояло всё это высыпать в океан.

***
Через несколько дней я уже сидел на скамейке в городском парке. Я был невидим. Точно так же невидим, как были бы невидимы мои мама, папа, бабушка и сам дедушка, собравший эту экобомбу, которую я держал на коленях. Разумеется, она была тоже невидима. Насчёт микроорганизмов я не знаю. Возможно, они станут видимы, как только глотнут незамутнённой океанской воды.
Я сидел на скамейке в парке. Все шпионы перед выполнением задания обязаны посидеть на скамейке в парке. Так пишут в книгах. Папа тоже такие книги читал, а поэтому оперативно разработал для меня план. План был такой. Папа берёт меня за ноги и вытряхивает посылку над океаном, а потом забирает меня домой и считает мою миссию героически выполненной. Только бабушка затрясла головой и мрачно изрекла: «Всё, что вычитано из книг, это свято». И ещё упрекнула папу, что тот ничего не знает про воспитание через трение. А через трение люди летают к звёздам. Точно так же когда-нибудь полетят и земляне-твердяне. Они уже добыли себе огонь, но до звёзд ещё не летали.

***
Первое, на что я обратил внимание, это то, что в парке существовала погода. Она называлась осень. И она была, как отдельное разумное или малоразумное существо, так что люди в парке сходились парами, чтобы обсудить её поведение. Чаще всего они выносили ей порицание, но, если шёл дождь и было холодно, могли сразу объявить строгий выговор.
Кроме погоды, я обратил внимание и на то, что в парке ощущалась ужасная теснота и сдавленность. Там, как и везде на Земле, критически не хватало космического простора. Это минус. Плюсом же было то, что сдавленность воздуха облегчала мою задачу уменьшиться до размеров человека.
Вообще-то мы, нниби, способны без проблем уменьшать или увеличивать свой размер. Ведь мы же не обшиваемся у портного и не покупаем одежду в магазине. Но и уменьшиться очень сильно, до размеров человека, у нас доступно не каждому. К примеру, если мы возьмём бабушку и немного сожмём, можем сразу остаться без бабушки.
А бабушка не сдавалась. Вновь и вновь она наступала на моих родителей, убеждала их согласиться на роль родителей шпиона.
– Во-первых, у него ещё детский организм, – подчёркивала она. – Да, ваш сын слегка недотёпа, зато очень легко сжимаем. Во-вторых. Он у вас достаточно умный и начитанный мальчик. А начитанность мальчика – это всегда спасительный кругозор и колоссальное преимущество в любом деле. В критический момент он примет правильное решение: сжиматься ли ему дальше или нужно стремительно раздуваться. Наконец, в-третьих. Тут я скажу коротко: он смел, скромен и воспитан.
Нет, я совсем не собирался сжиматься от страха или раздуваться от важности. Я был скромен.

***
Я всё ещё сидел на скамейке. И поначалу не замечал, что от меня исходит физическое тепло. Потому что рядом сидела девочка, и она всхлипывала. Смотрела в свой телефон и всхлипывала. То есть плакала, но не до конца. На ней был тоненький серый плащик, из-под которого выглядывала клетчатая юбочка, ниже – белые колготки и ботики. Ботики она невольно потирала друг о друга, но только ботик о ботик, выше она не тёрла, потому что колготки были белые. Начинался дождь, уже становилось холодно. По аллее дул ветер и гонял листья.
Ветер дул с моей стороны, и я невольно раздулся. Это вышло автоматически. Всё-таки с некоторых пор я был джентльмен, а для нас, для джентльменов, защитить даму от ветра и холода было дело святое.
Прошло несколько минут, и девочка перестала всхлипывать. Она посмотрела в одну сторону, потом в другую, и я понял, она уже разобралась, которой её щеке становится теплее и откуда вообще тянет тёплым воздухом. Она было даже придвинулась ко мне, но скамейка была ещё холодная, и она отодвинулась.
Я сидел невидимый, без движения. Лишь коробка в моих руках стала шевелиться. Но, конечно, не от своего содержимого, а от моих высших нервов. У всех нниби есть высшая нервная система, иначе бы мама с папой так громко не разговаривали, а дедушка не испытывал счастья, когда бабушка уезжала.
Впрочем, девочке понимать такие сложности мира было ни к чему. Все эти девочки, как мне потом сказали, вообще очень редко что-то понимают, они больше чувствуют. Вот и она почувствовала… успокоение. Тем более, что она недавно плакала, а это клонило в сон. Тем более, что дождь стал усиливаться, а я держал над ней свою горячую руку, широкую, как навес. Её совсем разморило. Она точно клевала носом, и даже тогда, когда мимо пронеслись две другие девочки. Те бежали под одним зонтиком и хохотали, когда не могли перепрыгнуть через общую лужу.
Не знаю, все ли шпионы, сидящие на скамейке в парках, так долго переоценивают свою жизнь, но я с выполнением задания задержался.

***
Следующие два дня прошли для меня в напрасном и мучительном ожидании: она не появлялась. К скамейке подходили многие люди и тут же садились, предварительно смахнув с неё узорчатые жёлтые листья. Но я чужих людей старался к себе не приваживать. Я им телепатически намекал, что уличных отопителей в мире не бывает, и, если они хотят дополнительно согреться, пусть зайдут в какой-нибудь магазин, найдут там тепловую завесу и немного под ней постоят. Но люди меня не понимали. В тепле они предпочитали сидеть. Особенно если старые. Но старых я грел и так. Заодно подслушал один разговор. Оказывается, последние два дня были выходные, поэтому дети в школу не ходили.
А в понедельник она прошла мимо. Я слегка зазевался и направил ей вслед, по аллее, нереальный поток горячего воздуха, однако она была уже далеко. И напрасно я срывал с деревьев все листья и высушивал на асфальте все лужи.
Ночью на голую и сухую аллею вышел ёж и долго смотрел на уличный фонарь, под которым я сидел.
Она и на следующий день прошла мимо. А потом её не было до конца недели и снова все выходные. Но на следующей неделе она появлялась дважды. Один раз проходила с подружками и вдруг на секунду замерла, словно о чём-то размышляя. Второй раз она была одна, появилась вдали, постояла и медленно ушла обратно, как будто не набралась духу пройти. В тот день я услышал сзади какой-то шорох, но решил, что это шуршит ёжик. Наверное, это был ёжик.

***
Она села на скамейку, когда осень окончательно уступила. Когда на всех кустах и деревьях вокруг распустились молодая листва, а на земле снова зацвели ландыши и другие весенние цветы. Вокруг скамейки была уже привычная суета. Ко мне даже приезжало телевидение. Некрасивая девушка-режиссёр всё проверила, уточнила, молчаливый парень всё старательно поснимал, а красивая говорящая девушка с микрофоном посидела в нескольких местах на скамейке и восторженно подтвердила на камеру, что здесь и правда тепло. Она так и эдак совала микрофон мне под нос, но в итоге взяла интервью у нескольких прохожих.
Потом прошёл день, и она появилась. Вдруг.
Весь тот день сыпал снег и медленно таял на зелёной листве и на тёплом асфальте. В тот день она и пришла. На ней была пухлая зимняя куртка, на ногах – бойкие сапожки.
– Теперь я всё поняла, – быстро заговорила она, едва села на скамейку, – а тогда ещё ничего поняла, потому что не понимала, а как тебя зовут?
– Нниби, – ответил я.
– Нниби? А я Тася. Тася-Бояся называет меня бабушка, потому что я трусиха.
– А я смелый, – зачем-то ляпнул я и смутился.
Люди стояли вокруг полукругом, но никто не смотрел на девочку, которая сидела с самого краю скамейки, отвернув голову и шевеля губами, будто с кем-то разговаривала. Будто с самим фонарным столбом, у которого я стоял.
А мне давно уже приходилось стоять, потому что на скамейке постоянно сидели успевшие занять место люди. Они казались счастливыми. А вокруг терпеливо стояли ещё несчастные. Ждали очереди. Им тоже хотелось хотя бы немного посидеть на волшебной скамейке, хотелось погрузиться в весну, прямо когда уже наступила зима. Люди тихо переговаривались.
Не знаю, возможно, она давно уже пряталась за спинами других, а, может, только пришла, но едва освободилось местечко возле фонарного столба, она метнулась и быстро села на самый край скамейки. А потом заговорила со мной.
Сам бы я не решился. Меня тут не существовало. Меня же никто не видел, ощущалось только тепло. И она заговорила с теплом.
Мы сразу начали говорить обо всём, сразу обо всём, совсем не помню о чём, помню лишь, что немного её обидел, когда сравнил с самоваром.
Вот уж не думал, что могу кого-то обидеть.
Просто бабушка, готовя меня к этой миссии, прочитала мне длинную лекцию об устройстве земных людей. Коснулась она и того, как люди получают энергию для жизни. Оказалось, что их организм получает энергию просто за счёт сжигания в себе углерода. Как! Я был удивлён. Интересно. Даже смешно. Не железа, а углерода! Оказалось, что да. Так что, в принципе, каждый человек действительно похож на самовар. В нём тоже сгорает уголь и выделяется углекислый газ. С дымом.
На минуту она из-за самовара обиделась, но уже скоро рассмеялась.
– Ой, и правда, от меня уже валит пар!
Наверное, кто-то из стоящих вокруг слегка удивлялся, глядя на эту девочку. Мол, почему она так странно глядит на фонарный столб и так весело смеётся? И я тоже смеялся, но вскоре нас отвлекли.
Это подвалила стайка мальчишек и бросилась на скамейку в атаку. Не сразу, а когда появилось свободное место, тоже с краю, только с другого, возле урны. Ребята устроили возню и так увлеклись, что один из них провалился в урну и всё никак не мог выбраться. А его товарищи стали приносить мокрый снег и лепить из него снеговика, а когда снег стал таять, принялись украшать его зелёными ветками и цветами, как языческого лесного бога. Но это когда взрослые уже заругались.
Мы на ребят тоже отвлеклись, и тут я вспомнил про коробку с бактериями, которые должен был высыпать на мусорное пятно в океане.
– В каком океане? – спросил она.
– В самом большом, – ответил я. – Забыл название, но зрительно хорошо помню.
– И ты туда полетишь?
– Да.
– А почему раньше не полетел?
– Ну…
Тут мне в голову что-то стукнуло, и я предложил ей полететь вместе.
– Давай?
– Ага, – сказала она.

***
Так же коротко соглашается моя мама, когда верит папе.
По дороге я Тасе подробно все объяснил, зачем это нужно. Короче, как только мы высыплем содержимое коробки в океан, там сразу начнёт исчезать пластик, а он сейчас составляет основную часть мусора. Его будут пожирать эти наши бактерии и микроорганизмы. Земляне только обрадуются. Они решат, что пошёл естественный процесс и что природа сама отыскала способ бороться с мусорной напастью. Красота!
Я думал, она начнёт меня спрашивать, почему мы этой проблемой занялись, и уже было приготовил ответ, но она не спросила. Она слишком боялась. Не знаю, чего она боялась, ведь я бы её никогда не уронил. Я крепко сжимал её в кулаке и всё говорил, что всё будет хорошо. Всё хорошо, ничего страшного, теперь ты тоже невидима. Однако она этому не верила и сдавленно шептала:
– Но я себя вижу! Я себя вижу!
На самом-то деле, нет. Она видела только землю, видела вверху облака, потом облака оказались внизу, а вверху появились звёзды и чёрное небо, и тут стала засыпать.
Оказывается, раньше она никогда так высоко не летала. Нет, летала, на самолёте, но внутри самолёта, а тут у неё не было даже кислородной маски. Когда она стала засыпать, я быстро сообразил, что это из-за нехватки кислорода. Из-за нехватки кислорода люди не задыхаются, а именно засыпают. Задыхаются же они от избытка углекислого газа. Когда мы снизились, я это ей объяснил. Она слабо улыбнулась и с той же слабой улыбкой ответила, что она всё-таки самовар.
Под нами проплывали заснеженные поля, горы, лес, но ей в моём кулаке было хорошо, тепло и комфортно, и когда она опять задремала, я был уверен, что кислорода ей стопроцентно хватает и что углекислый газ из её организма выводится беспрепятственно, как дымок.
Мы высыпали содержимое из коробки в океан, как некоторые высыпают в море прах. У некоторых людей от других людей остаётся только прах, и они хранят его в урне, а потом высыпают в море. Прах – это хорошо. Это минеральные вещества, которые вполне ещё пригодятся для строительства скелетов креветок, рыб и китов. Тася кивнула, она про это читала. А я ещё ей сказал, что когда-нибудь с помощью наших высыпанных бактерий в океане, возможно, появятся новые виды организмов, животных, и даже людей, но других. И мы когда-нибудь повстречаемся с ними в космосе.
Обратный путь у нас занял меньше времени, и вскоре я высадил её там, где она попросила, возле её подъезда. Там она шмыгнула носом и сказала, что ей сейчас, наверно, достанется.
– Я ещё никогда ещё поздно не приходила. Родители, наверное, с ума сходят. Я ведь даже не позвонила. Пока.
– Пока, – сказал я.

***
Не знаю, зачем, но я опять вернулся к скамейке. А там уже всё начало замерзать. Зелёные листья деревьев и белые колокольчики ландышей покрылись прозрачным льдом и стали словно стеклянные. Скамейка остыла, и желающих посидеть на ней больше не было. Я попробовал всё восстановить, надышал плюсовую температуру, только отогретые листья уже больше не ожили, они завяли, превратились в тряпочки, а ландыши попросту упали на землю.
В принципе, моя миссия на Земле была выполнена. Люди останутся довольны. Вскоре они увидят, что их мусорное пятно стало исчезать, и они придут к выводу, что – ура! – запустился процесс самоочищения океана.
Примерно такие же выводы люди сделают и в отношении космоса. Благо, они уже видят, что там происходят какие-то процессы. Космический мусор в виде поломанных исчезает. Неужели как в океане, задумаются они. А что? Разве в космосе не могли появиться свои уникальные бактерии, микроорганизмы или даже целые существа, типа тихоходок? Последние, например, могли бы уже мутировать настолько, чтобы съедать по пять тонн космического мусора за раз. Да что там пять тонн – целые косяки старых спутников, что давно и без толку болтаются на разных орбитах. Лишь бы эти все тихоходки пусть немного, но в спутниках разбирались, то есть чтобы не съедали активные, ещё рабочие аппараты.
Хорошая идея оказалась свалить всё на тихоходок.
Но главная идея моей бабушки состояла в том, чтобы мы оставались совершенно не при чём. Чтобы нас по-прежнему как бы не было. И чтобы главное правило неконтактных цивилизаций оставалось незыблемым. Кстати, оно гласило, что высшая, более продвинутая цивилизация никогда не должна быть обнаруживаема более низшей цивилизацией.

***
Я всё ещё сидел на скамейке, когда в конце аллеи появился беспилотная уборочная машина. Она убирала снег. Раньше такую я уже видел. Кургузая, похожая на толстого неповоротливого жука, она несколько раз проезжала сначала в одну сторону, потом в другую. Но затем я заметил ещё одну машину, точно такую же, и она шла навстречу первой, с другого конца аллеи.
– Сбой в программе, – подумал я. – Интересно, как же они разъедутся?
Они не разъехались. Не столько не смогли, сколько как будто специально остановились так, чтобы разъехаться им помешала скамейка. Дескать, и эта скамейка, и урна, и фонарный столб изначально были тут лишние.
– Ну тупые, – подумал я. Нет бы одна из машин проявила великодушие и отъехала на несколько метров назад, чтобы пропустить встречную, нет, они стояли друг напротив друга и злились.
Они разозлились так, что обе загудели. Загудели, как два жука перед взлётом. У них даже сзади стали приподниматься и раскрываться какие-то створки. Как надкрылья жука, только совершенно не так. Створки были направлены вперёд, на меня.
– Вы чего? – успел сказать я и почувствовал, будто теряю сознание.
Вообще-то мы сознание не теряем, нам становится лень. Лень сопротивляться очень сильным магнитным полям. А уж очень-очень сильным полям – очень-очень лень. Кто-то эту нашу слабость использовал.

***
Если Тасю я мог по-прежнему называть про себя «она», что было понятно и бесконечно приятно, то этих я называл исключительно «эти». Они были в масках и в белых халатах и всячески демонстрировали свой разум. Я не возражал. Просто я знал, что ничего не получится. Пусть бы даже для изучения моего организма, они потратили электроэнергию целого города, они бы всё равно ничего не добились. Может, могли бы чего-нибудь добиться, затолкав меня в магнитное поле ускорителя ядерных частиц и принявшись гонять меня всё по кругу, по кругу, но я не собирался им этот метод подсказывать. Я не хотел становиться оружием. Я уже соскучился по маме, папе и бабушке.

***
– Они правда хотели заставить тебя перехватывать ракеты противника? – спросил папа.
– Ты правда там не голодал? – спросила мама.
– Значит, ты всё-таки лопух, – заключила бабушка.
Ну это было обидно. Лопухом я всё-таки не был. И мог это доказать. К сожалению, в нашей школе преподаватели ограничивают объём наших школьных сочинений. Это ограничение – сорок тысяч печатных знаков, максимум. Но правду я всё равно успеваю сказать.
А что? Мир на Земле я установил, войны прекратил, теперь буду продолжать учиться, а когда поступлю в университет, то стану подрабатывать лаборантом на кафедре общей контактологии, которой заведовала бабушка, и начну искать способ поскорее жениться на Тасе.