Домовой для Евы

ПРОЛОГ

Вторник, 14 октября, 21:47. Москва, район «Аэропорт», старая пятиэтажка с облупившимся фасадом, который напоминал лицо старого актера, пережившего слишком много неудачных ролей и забывшего, как выглядит улыбка.

Дождь барабанил по жестяному козырьку подъезда с ритмом, который можно было бы назвать успокаивающим, если бы не ледяная крошка, что била в лицо вместе с порывами ветра, заставляя Еву жмуриться, кутаться в воротник пальто, которое давно потеряло свой первоначальный цвет и теперь было серым и мокрым, как ее настроение. Она стояла перед дверью своей квартиры на третьем этаже, и пальцы, сжимающие ключ, отказывались слушаться - они дрожали, и не столько от холода, сколько от той пустоты, которая образовалась внутри нее за последние несколько лет.

Она смотрела на желтое пятно света, пробивающееся сквозь матовое стекло двери, и не могла вспомнить, оставляла ли она свет в прихожей. Впрочем, это было неважно. Важно было то, что ее внутренности словно выскребли тупой ложкой, оставив только пустоту и тупую, ноющую боль под ребрами - ту самую боль, которая становится привычной, как старый диван с продавленной пружиной, на который садишься и уже не замечаешь, что он неудобный, потому что привык к этому неудобству. Андрей сегодня был особенно изобретателен в своей жестокости. Он не кричал. Он говорил тихо, почти ласково, перебирая бумаги на столе, и каждое его слово было уколом тонкой иглы - не смертельным, но достаточно болезненным, чтобы оставлять синяки на душе, которые потом долго не заживали.

«Ева, ну что за детский почерк?» - говорил он, и голос его был маслянистым, как подсолнечное масло, которое она однажды вылила на сковороду и забыла, пока оно не начало дымиться и не заполнило всю квартиру едким запахом гари. - «Ты не подумала, как это будет выглядеть для клиента? Мне стыдно ставить свою подпись под этим. Ты меня позоришь, Ева. Позоришь».

А она сидела напротив, сжавшись в кресле, которое было слишком большим для нее, и чувствовала себя провинившейся школьницей, которую вызвали к директору, хотя знала, что отчет был безупречен. Она знала это потому, что перепроверила цифры семь раз, пока в офисе не погас свет и уборщица не начала греметь ведрами в коридоре, выразительно кашляя, чтобы она наконец ушла и дала ей спокойно вымыть полы. Но его слова были сильнее ее уверенности. Они всегда были сильнее. Въедались в нее, как ржавчина въедается в металл, разъедая его изнутри. Она уже почти не помнила, какой была до того, как начала работать у него, до того, как позволила ему занять такое большое место в своей жизни.

Сейчас, стоя на лестничной клетке, она чувствовала, как капли дождя, забившиеся под воротник пальто, медленно стекают по позвоночнику, оставляя ледяные дорожки, которые заставляли ее плечи вздрагивать. Ева ненавидела этот холод. Она ненавидела мокрые носки, которые противно хлюпали в туфлях, создавая звук, похожий на кваканье маленькой, но очень настойчивой лягушки, которая решила поселиться в ее обуви. Она ненавидела себя за то, что позволила этому мужчине - женатому, уделявшему ей внимание только тогда, когда ему было удобно. Он поступал с ней, как со старым свитером, который надевают только когда все остальные в стирке, и занимал так много места в ее голове, что там не осталось места для ее собственных мыслей, желаний и мечтаний.

Запах сырого бетона и табака с нижней площадки смешивался с запахом ее собственной усталости - солоноватым, исходящим от кожи, которая не видела солнца уже неделю, и от волос, которые она не мыла два дня, потому что просто не было сил дойти до ванной. Она посмотрела на свои руки - бледные, с обкусанными ногтями, которыми она нервно теребила край сумки, - и подумала о том, что когда-то, в другой жизни, она рисовала. Она рисовала акварелью, и у нее получались нежные, прозрачные пейзажи, которые она дарила подругам на дни рождения, и они восхищались ее талантом. Теперь она даже не помнила, где лежат ее кисти и краски - они были зарыты где-то на антресолях, под слоем пыли и ненужных вещей, как и ее мечты.

Она вставила ключ в замок. Щелчок был мягким, почти ласковым, и дверь подалась внутрь без скрипа, который обычно раздражал ее, как назойливая муха, которая кружит над ухом и не дает сосредоточиться. «Странно, - мелькнула в голове вялая мысль, - надо было смазать петли. Но когда? У меня нет времени даже на то, чтобы поесть нормально, не то что смазывать петли». Но мысль утонула в том, что привело в замешательство, стоило ей переступить порог.

Тепло. Не то сухое, больничное тепло батарей, которое греет только кожу, оставляя внутренности холодными и пустыми, а живое, плотное, пахнущее едой и домом - то самое тепло, которое она помнила из детства, когда бабушка топила печь и запах дыма смешивался с запахом пирогов с яблоками. Они сидели на кухне, пили чай с вареньем, и ничего больше не было нужно. Это тепло окутало ее плечи, сняло напряжение с шеи, заставило вздохнуть глубже, чем она дышала за весь день. На миг ей показалось, что она попала в другое измерение, в ту самую сказку, которую она читала в детстве и в которую перестала верить.

В прихожей горел не аварийный свет, который она обычно включала, потому что основной перегорел еще в прошлом году, а она так и не купила новую лампочку - мягкий, теплый свет торшера, который она купила на распродаже три года назад , и ни разу и не включила, потому что он казался ей слишком «праздничным» для ее одинокой жизни. Торшер стоял в углу, отбрасывая на стену замысловатые тени, которые плясали в такт невидимой музыке, и делал коридор похожим на маленькую уютную пещеру, где можно спрятаться от всего мира, забыть о проблемах.

Ева, все еще не веря своим глазам, сбросила туфли, не развязав шнурки, просто стянув их - движение, которое она делала на автомате, даже не думая, потому что тело помнило то, что голова уже забыла. Носки оставили мокрые следы на деревянном полу, который, как она заметила с удивлением, был не просто чистым - он блестел, как будто его только что натерли мастикой, и на нем не было ни пылинки, ни соринки, ни следа ее вчерашнего присутствия.