Допустим, я тебя прощу

Глава 9

В сознание после удара головой прихожу через пару минут.

– Дуры, вы чё наделали?

Кто это кричит? Артемьев?

Сначала чувствую безумную дурноту, подкатывающую к горлу, требующую избавиться от содержимого желудка. К счастью, он пуст и не поддаётся на провокации. Следом приходят потоки огненной боли, распирающие череп.

Открываю глаза, и первое время ничего не вижу, всё плывёт. А через секунду голос Артемьева вновь врезается в мозг раскалённым прутом.

Сквозь мельтешение чёрных точек вижу, как он склоняется прямо ко мне.

Вздрагиваю, отшатываюсь, мечтаю провалиться сквозь землю. В голове туман, приступы тошноты усиливаются, заставляя скрутиться на полу в позе эмбриона.

– Лизка? Как ты, Лизка? – орёт Артемьев, и его голос шарашит в мозгу колокольным звоном. – Чё смотрите, дебилы? Вызывайте скорую, кто-нибудь бегите за медсестрой, у неё сотрясение, походу! Хотите, чтобы умерла тут посреди класса?

А меня качает. Лежу на полу, а такое ощущение, будто на надувном матрасе посреди моря. Понимаю, что нужно встать, нужно приложить усилие и подняться, но первое время чувствую полную дезориентацию, не могу сообразить, как это сделать.

Помогает всё тот же Артемьев. Он обхватывает меня руками, приподнимает и усаживает возле стены, позволяя на неё опереться.

Каждое движение отдаётся безумной болью в голове. Хочу заплакать, надеясь, что это сработает как обезболивающее, а слёз нет, лишь приступы тошноты накатывают, сжимая горло.

Ярослав сидит рядом на корточках. Заглядывает мне прямо в лицо. Фокусирую взгляд и вижу свежий синяк у него под глазом и ссадину на скуле. В тот момент нет сил даже думать, откуда у него эти «украшения».

Мутит и качает по-прежнему. Уплываю, сознание ускользает. Я будто в тумане нахожусь. В густом красном тумане боли.

Не знаю, сколько времени проходит, должно быть, немного, когда в кабинет входит школьная медсестра. Она просит кого-то из парней помочь мне пересесть на стул, и меня поднимают чьи-то руки. Я знаю чьи. Узнаю этот парфюм, запах мятной жвачки. И от понимания того, кто ко мне прикасается, а может, от сотрясения, вновь накатывает приступ тошноты.

Медсестра принимается суетиться, спрашивает, могу ли я идти. Что-то делает, но от моего сознания её действия ускользают.

Как в каком-то бреду, будто бы со стороны наблюдаю за дальнейшими событиями. То и дело куда-то проваливаюсь.

По-настоящему прихожу в себя в больничной палате. Мне хорошо. Да, именно так – хорошо.

Я лежу на чистых, отутюженных простынях, в хрустящий, тоненькой пижаме из хлопка. Голова болит, но не сильно, можно терпеть. Я знаю, что меня накололи обезболивающими. Здесь тихо, тепло и пахнет свежестью и слегка – хлоркой. В палате я одна.

Радуюсь, что меня никто не тронет, а ещё накормят. Я знаю: в больнице четырёх разовое питание, лежала однажды, с воспалением лёгких.

Всё именно так и происходит. Несколько часов я просто отдыхаю. Мне приносят полдник, потом медсестра колет обезболивающее и ещё что-то, чтобы я поспала. И я засыпаю до самого вечера.

Но долго наслаждаться одиночеством всё-таки не получается.

Сначала приходит лечащий врач, осматривает, задаёт вопросы, а после появляются двое полицейских.

Я не знала, но, оказывается, если попадаешь в больницу с подобными травмами, медики обязаны вызвать представителей органов правопорядка. Неожиданно.

Моментально пугаюсь. Боюсь рассказывать про избиение. На самом деле оказывается, что это и не требуется. Они уже всё знают. Кто-то из одноклассников снимал, как меня бьют, и выложил в сеть.

Офигеть...

Полицейские разговаривают со мной недолго, очень вежливо, даже с участием, реально. Этот так непривычно!

Но всё равно остаётся неприятный осадок, ведь я знаю – проблемы будут не только у Савельевой и её подруг, но и у мамы. А ещё у всей школы. Наверное, теперь меня точно загнобят, не ученики, так учителя вместе с директором.

Мама прибегает только утром. Всклокоченная, взволнованная, но трезвая. Догадываюсь, почему вчера не пришла…

– Лизка! Лизочка! – кричит с порога и бросается к постели, чтобы меня обнять.

Начинает рыдать.

– Доченька! Это я виновата! Всё, больше ничего подобного не случится, слышишь? Я всё сделаю, поняла? Мы теперь с тобой по-другому заживём, вот увидишь!

Вздыхаю и болезненно морщусь. Подобные сцены уже бывали. И не раз. Не заживём мы по-другому. Разве что на полгодика, ну максимум дам ей год. На этом всё. Выдержка матери закончится, уж я-то знаю. Но даже небольшая передышка — уже хорошо. Когда поступлю в университет, попробую попасть в общежитие. А там видно будет.

– В полицию тебя вызывали? – спрашиваю, усаживаясь на постели.

– Да. И участковый приходил, и органы опеки. Не знаю, чем закончится! Ох, и наворотила ты дел!

– Я?

– Ну а кто? Теперь будут ходить с проверками, один косяк и всё, проблем не оберёшься!

Опускаю голову, ощущая безумное чувство стыда. На краешке подсознания возникает абсурдная мысль, что всё это неправильно, несправедливо. Проблема не во мне, а в небрежном отношении матери к своим обязанностям. Но, не успев оформиться, эта мысль быстро ускользает.

Никакой справедливости нет. Её просто-напросто не существует на свете. Это байка из волшебных сказок. Я сама виновата. Нужно было перетерпеть и попробовать самостоятельно дойти до дома. Тогда не было бы полиции, не было бы проблем у мамы и всего остального.

– Ой, ладно! Справимся. Я сегодня на работу звонила, рассказала всё, попросила аванс дать. В две смены поработаю, долги отдам, холодильник забью. А сейчас приеду, выдраю всю квартиру. Пусть проверяют! – мать трясёт кулаком в сторону двери, будто там уже стоят органы опеки. – Тебе принести чего? Давай смотаюсь в магазин? Чего ты хочешь, а дочь?

– Ничего. Здесь кормят. Зарядку мне только привези. Мой телефон разрядился.

Чувство вины и острое ощущение собственной плохости давит в груди. Я ужасно не люблю просить чего-то для себя, даже по мелочи. Шмыгаю носом, но пытаюсь выдавить улыбку.