Дорога без карты

Глава 1

POV Коул

Октябрь в Техасе — это как разговор с человеком, который обещает тебе одно, а делает другое. Днём он шепчет: «Сними куртку, расслабься, ещё не зима». А ночью бьёт по затылку холодом, и ты вспоминаешь все свои плохие решения, включая то, что ты вообще родился.

Я выхожу из Форд «Рэйнджер», сжимая в кулаке последнюю двадцатку. Бумажка мятая, тёплая от моей ладони. Я уже не помню, когда в последний раз держал в руках больше сотни. Месяц назад? Два? После того как мать сказала мне собирать вещи, я перестал считать деньги. Бесполезно. Цифры всё равно не сходятся, а считать то, чего нет, — только злить себя.

Заправка торчит посреди пустоты, как гнилой зуб в беззубой десне. Три колонки, одна дохлая, наклейки с ценами облупились так давно, что никто уже не помнит, сколько здесь стоит галлон. Магазинчик с облезлой вывеской «Последний шанс» — ирония, которую я оценил бы, если бы мне было не всё равно. Должно быть, этот магазин последний шанс купить что-то на ближайшие пару сотен миль. Внутри горит жёлтый свет, как в аквариуме для больных рыб.

Я вставляю пистолет в горловину бака и смотрю, как цифры на табло ползут вверх. Двадцать долларов — половина бака. Этого хватит, чтобы доехать до… куда? Я не знаю. Я никогда не знаю. Я просто еду на восток, потому что на западе ничего нет. На севере — тоже. А юг напоминает о том, что там, в Техасе, у меня больше нет дома.

- Ты — точная копия отца, — сказала мать. Не кричала. Даже голос не повысила. Просто стояла в дверях кухни с полотенцем в руках, и её лицо было спокойным, как у человека, который давно принял решение. — И закончишь так же.

Я не ответил. Что я мог сказать? Что она не права? Тогда я сам в это не верил. Да и сейчас, если честно, не очень.

Пистолет щёлкает, отсекая бензин. Я вынимаю его, вешаю на место, закручиваю крышку бака. Иду в магазин.

Внутри пахнет дешёвым кофе, жареными хот-догами и сигаретами. За кассой сидит женщина с лицом, которое видело слишком много утрат. Её глаза — уставшие, с мешками, но не злые. Она жуёт жвачку и листает глянцевый журнал, даже не поднимая головы, когда я кладу на прилавок двадцатку и пачку «Мальборо».

— Сдачи не надо, — говорю. Голос хриплый. Я давно не разговаривал с людьми.

Она пожимает плечами. Пробивает чек. Отрывает его и протягивает мне вместе с сигаретами.

— Удачи, парень, — говорит она. Не глядя.

Я забираю чек и сигареты. Выхожу.

Ветер встречает меня сразу. Сухой, колючий, с запахом пыли и чего-то далёкого — может быть, дождя, может быть, просто конца октября. И тут я замечаю её.

Она стоит у стены магазина, прижавшись спиной к облупившейся краске, будто земля под ногами может в любой момент разверзнуться и проглотить её. Рюкзак у ног — старый, выцветший, с зашитым карманом, какой-то забытый подарок из девяностых. Она обхватывает себя руками за плечи, хотя куртка на ней есть — дешёвая, тонкая, не для таких ночей.

Она не голосует. Не смотрит на проезжающие машины. Не делает ничего, чтобы привлечь внимание. Просто стоит.

Я мог бы пройти мимо. У меня своих проблем хватает. У меня нет денег, нет дома, нет цели. У меня есть только Форд «Рэйнджер» девяносто восьмого года, который кашляет при запуске, пачка сигарет и старая карта Шоссе 66, которая висит на бардачке как напоминание о том, что у моего отца хотя бы были мечты.

Отец разбился на новой машине. Я был с ним. И я знаю, что за секунду до удара он смотрел не на дорогу. Я помню свой звонок в полицию. Помню, как пытался объяснить, что я — сын. Они переспрашивали три раза, как будто не верили, что у такого человека может быть сын.

Я делаю три шага к пикапу, открываю дверь. Внутри пахнет бензином, старой кожей и тем особенным запахом, который остаётся от человека, слишком долго спящего в машине. Запах одиночества. Я знаю его слишком хорошо.

Сажусь. Вставляю ключ в замок зажигания. Мотор чихает, кашляет, пару раз бьётся в конвульсиях, но заводится. Я даю ему прогреться и смотрю в зеркало заднего вида.

Она не сдвинулась с места. Просто стоит и смотрит на меня — или сквозь меня. В темноте я не вижу цвета её глаз, но я чувствую этот взгляд. Тяжёлый. Усталый. Но не разбитый. В нём есть что-то, что заставляет меня задержать дыхание.

— Чёрт, — говорю я вслух. Глушу мотор. Выхожу.

Внутри головы — пустота. Ни одной хорошей причины. Ни одной логической мысли. Просто что-то щёлкает, как тот пистолет на заправке, и я иду к ней.

Останавливаюсь в двух шагах. Не знаю, что сказать. Она молчит — и я молчу. Ни одного слова. Мы стоим так секунд десять, пока ветер играет с моими волосами и её выбившимися прядями.

Она не говорит «подбросьте». Не представляется. Не плачет. Не объясняет, почему оказалась здесь ночью на заправке посреди ничего. Просто смотрит мне в лицо — проверяет, наверное, опасный я или нет. Или ей уже всё равно, и она проверяет по привычке.

Я киваю на пассажирское сиденье.

Она смотрит на машину. Потом на меня. Не говорит «спасибо». Просто поднимает свой старый рюкзак и идёт.

Я открываю ей дверь. Она забирается внутрь, ставит рюкзак на пол между ног и смотрит прямо перед собой. Ни одной эмоции на лице. Ни страха, ни облегчения, ни надежды.

Я обхожу пикап, сажусь за руль. Завожу мотор. Выезжаю на шоссе.

Фонари пролетают мимо — редкие, тусклые, жёлтые. За окном — пустота. Земля, небо, где-то далеко огни маленького городка, который мы уже проехали или ещё не доехали. Я не знаю. Я никогда не знаю.

Внутри — тишина. Такая плотная, что можно порезаться. Слышно только мотор, который постукивает где-то глубоко в недрах, и её дыхание — ровное, но не спокойное. Она дышит так, будто каждым вздохом что-то считает.

Я делал так же несколько месяцев назад. Когда отца уже не было, а мать ещё не выгнала. Я сидел в этой же машине на той же дороге и считал свои вдохи, потому что если бы перестал считать — перестал бы дышать.

Я нарушаю тишину.