Дорога без возврата

Часть I. Ваганты. Глава 1

Лето выдалось жаркое и душное. С самого дня Вознесения Господня день-деньской небо горело пронзительной голубизной, лишь редкие облака нарушали торжество небесного купола. Старики вовсю твердили о засухе, кое-кто даже полез в заветный угол за припасённой на чёрный день монетой – прикупить зерна, пока ещё продают. Но к Троице[1] небо затянуло облаками, сначала заморосило, потом хлынуло как из ведра. И хотя тучи скоро убежали дальше на восток, деревни вдоль берегов реки Ньевр вздохнули спокойно: Господь не оставил, только-только взошедший урожай не засохнет на корню. Да и все приметы твердили, что лето будет горячим, но без драгоценной влаги хлеба не останутся. И пусть старики продолжали ворчать – мол, они-то знают, всё ещё запросто может переметнуться в худшую сторону, остальные со спокойной душой вернулись к своим повседневным занятиям. Мужья уходили работать в поле или садились в мастерской за ремесло, жёны занимались огородами, домашним хозяйством, помогали мужьям. Заодно гоняли ребятишек – а те в ответ старались скрыться от грозного ока родителей, так и жаждущих пристроить непутёвое чадо к какому-нибудь полезному делу.

– Жиль! Жиль, где ты, негодник?! – надрывалась жена мастера Гобера. В ответ со стороны кустов, густой полосой отделявших луг и огороды от леса, засвистела и защебетала какая-то птаха. А сын, который, закончив работу на огородах, должен был вернуться к матушке за новым поручением, так и не отозвался. – Ну покажись у меня! Выдеру так, что неделю потом на спину не ляжешь, – бессильно выругалась женщина, развернулась и пошла в деревню. Дел по хозяйству много, и времени ругаться с безответным лесом нет.

Едва мать отошла подальше, из кустов немедленно высунулась черноволосая мальчишеская голова. Убедившись, что на огородах больше никого нет, Жиль выбрался совсем и принялся стряхивать налипшие на штаны и камизу веточки и листочки.

– Урсюль, вылезай. Быстрее!

Девочка вываливаться из кустов подобно приятелю не стала. Всё-таки ей уже целых восемь, она почти взрослая – вон, недавно вместо детской рубахи до колен мама стала одевать её в настоящее взрослое платье, даже со шнуровкой[2]. И неважно, что перешито всё из одёжки старшей сестры – зато это платье принадлежит только девочке. Урсюль, как ей казалось, с солидной взрослой степенностью выбралась на свободное пространство, смахнула с рукавов листочки… И вдруг испуганно взвизгнула и отскочила: пока прятались, в волосах запутался жук – а теперь радостно вырвался из светлых прядей на волю.

– Тише ты, услышат! – шикнул на неё Жиль.

После чего одной рукой подхватил из кустов мешок с вещами, другой – ухватил подружку за запястье и кинулся бежать, увлекая девочку за собой. Мальчик мысленно ругался на ходу: ну почему все приятели оказались заняты! Но у всех родители дома, а отец Урсюль уехал вместе с мастером Гобером. Одному же купаться неинтересно совсем. Поэтому и пришлось брать с собой малявку, да ещё и девчонку. Но если их поймают… Жиль не понимал, почему стоит девчонке получить платье, и взрослые сразу запрещают купаться вместе. Хотя прошлым летом они плескались так кучу раз. Зато теперь… Две недели назад нескольких приятелей застигли на реке, так родители их избили так, что и вспоминать страшно, а приходской священник отец Аббон на всех такую епитимью[3] наложил, и подумать-то боязно. Но Жиль умнее: они пойдут не как всегда в ближние затоны, а ниже по течению. Недалеко от церкви как раз есть подходящая заводь. И места там совсем безлюдные, с окрестных деревень в церковь только на воскресную службу ходят – сегодня же ещё среда.

Накупавшись, дети сели сушить волосы. Жиль помог девочке зашнуровать платье: её мама специально завязывала хитрым узлом, самой развязать можно, а вот сделать такой же потом – нет.

– Всё равно догадаются, где мы были, – вздохнула Урсюль. – Раз не поймали – бить не будут, но горячих отец точно всыплет.

– Не трусь, – подбодрил мальчик. – Я всё продумал. Видишь? – он показал на мешок. – Мне отцу Аббону надо отнести, а сколько мы у него сидели, спрашивать не станут.

Жиль встал, взял мешок и пошёл через лес, как бы и не глядя, идёт ли за ним Урсюль. Девочка на это обиженно поджала губы, но оставаться одной не хотелось, к тому же без Жиля священник запросто её мог выгнать. И тогда нагоняя точно не избежать. Первое время пришлось идти напролом, перебираясь через старые поваленные деревья и кусты. Затем трава в одном месте чуть поменяла цвет, поначалу еле заметная тропка вобрала в себя ещё несколько таких же дорожек. Ещё сотня шагов, и вот уже самая настоящая тропинка змейкой побежала среди густого дубового леса, слева и справа густым ковром встал лесной хвощ. Местами он словно специально смыкался над тропкой, так что дорога опять становилась еле заметной, но Жиль ровным шагом шёл вперёд. Лишь изредка украдкой проверял, не отстала ли Урсюль: показывать беспокойство за какую-то девчонку у мальчишек считалось зазорным. Но вот среди дубов начали попадаться грабы, вдалеке показалась прогалина тракта, по которому до церкви уже и рукой подать… Жиль вдруг остановился так резко, что не ожидавшая Урсюль больно уткнулась ему в спину.

– Ты чего?! – обиженно начала она.

– Ш-ш-ш! – обернувшись, Жиль уронил мешок и зажал девочке рот. – Тихо. Чужие возле церкви. С оружием.

– Где? Где? Я ничего не вижу.

– На тракте лошадь ржала, а ещё маслом несёт, железом и кожей. От стражников графа так же пахнет.

– Давай посмотрим. Ну, давай! Мы же тихонько, а там кусты. Если что – убежим.

Мальчик на несколько мгновений задумался, но любопытство всё же пересилило. Кивнув, Жиль лёг на землю и медленно пополз в сторону церкви, не обращая внимания на сыпавшиеся за шиворот веточки, засохшие листья и труху. Удобно, что церковь стоит на перекрёстке дорог между графским замком и деревнями, а не на королевском тракте – по своей воле и без угрозы наказания от прево кусты вдоль обочин крестьяне вырубать ленились. Можно было надёжно спрятаться. Подкрадываться пришлось всего ничего, шагов полтораста, и дети выбрались к вырубке, на которой и стояла церковь вместе с домом священника. Рядом с крыльцом пара лошадей ела из кормушки сено… Тут Жиль в первый раз пожалел, что отцу Аббону прихожане дом строили не как обычно, наполовину в землю и стены из дубовых плах, а по-господски: сруб с чистым дощатым полом, на венцах из брёвен. И потому сейчас, хоть ставни и распахнуты настежь, как ни старайся, лёжа на пузе внутрь не заглянешь.