Дорога к себе

Глава 1

За окном плацкартного вагона мелькали берёзы. Сначала они были чахлыми, низкорослыми, словно стесняющимися собственного существования, — такие же серые и невзрачные, как её последний месяц в Воронеже. Потом — всё выше, стройнее, и вдруг резко сменились на угрюмую, но величественную сибирскую тайгу, стеной вставшую по обе стороны железной дороги.

Лиза прижалась лбом к холодному стеклу и выдохнула. На стекле образовалось мутное пятно, которое тут же затянуло новым узором из капель. Где-то там, за три тысячи километров отсюда, остался Воронеж, его пыльные улочки, облезлые подъезды, запах жареных семечек у вокзала и… Максим.

Она сжала телефон в кармане куртки так сильно, что побелели костяшки. Он уже в седьмой раз за сегодня высветил её имя на экране. Сначала просто «Привет», потом виноватое «Прости, я дурак», потом какое-то пафосное «Пойми, у меня сессия, я не могу думать о тебе 24/7, но ты же знаешь…», а последнее сообщение было длинным и откровенно паническим:

«Лиз, ну зачем ты уехала? Давай поговорим. Я всё понял. Ты мне нужна. Без тебя я не справлюсь. Вернись, пожалуйста».

Она перечитала это сообщение три раза, и с каждым разом внутри поднималась волна — сначала горечи, потом злости, а под конец какой-то тягучей усталости.

Нужна. Интересно, когда именно он это понял? Когда она собрала чемодан посреди ночи? Когда её поезд уже отъехал от вокзала «Воронеж-1»? Или, может быть, когда она перестала улыбаться его шуткам, а он даже не заметил?

Лиза с силой нажала на кнопку блокировки и швырнула телефон в сумку. Нет. Сейчас она не хотела быть «нужной». Сейчас она хотела быть где-то ещё. Быть той, кого не нужно упрашивать, а просто… замечать.

Она закрыла глаза, пытаясь отогнать его лицо — красивое, уверенное, с этой вечной полуулыбкой, от которой у неё когда-то подкашивались колени. Максим учился на экономическом, был харизматичным, амбициозным, на год старше, и все вокруг говорили: «Вот это пара! Он — бизнесмен, она — филолог, интеллигентная, спокойная. Идеально». Только вот в этой «идеальности» она постепенно растворилась. Стала его тенью. Фоном для его амбиций. Она готовила ему ужины, пока он корпел над курсовыми, она слушала его бесконечные планы о стартапах, а когда она пыталась рассказать о своих — о том, как хочет писать или рисовать, — он отмахивался: «Лиз, это всё хобби. Вот закончу учёбу, тогда и займёшься своими рисуночками».

Она не стала спорить. Просто собралась и уехала.

Поезд мерно стучал колёсами, убаюкивал. Лиза приоткрыла глаза и посмотрела на проносящийся за окном пейзаж. Мысли о Максиме постепенно начинали таять, растворяться в этом бескрайнем, чужом пространстве. Она попыталась представить, что её ждёт впереди. Бабушка, деревенский дом, пахнущий травами и топлёным молоком, и местная школа, где она будет работать преподавателем русского языка и литературы. Мысль о деревенской школе её нисколько не пугала. Она училась на филфаке пединститута в Воронеже, проходила практику в городских школах и видела всякое: и хулиганов из неблагополучных семей, и двоечников, и даже одного ученика, который принёс на урок складной нож, чтобы «починить парту». Деревенские дети казались ей чем-то понятным и даже милым. В конце концов, она — дипломированный специалист, у неё красный диплом, в конце концов.

Она-то думала, что это будет лёгкая прогулка. Отдых от столичной суеты, счастье для души, вдохновение для её рисунков. Она уже мысленно нарисовала эту идиллическую картину: вечернее крыльцо, старенький деревянный дом, пахнущий сушёными травами, альбом на коленях, уголь в руках, а над головой — сибирское небо, такое ясное, что можно разглядеть каждую звезду. Никаких нервных срывов, никаких пустых обещаний. Только она, её творчество и тишина.

Она даже улыбнулась этой мысли. «Справлюсь, — подумала она. — Я всё могу сама. Кто я? Филолог, художник, женщина с характером. У меня всё получится».

И в этот момент поезд резко качнулся на стыке рельсов, и Лиза, не удержавшись, ударилась плечом о боковую стенку. Из сумки вылетел тот самый альбом, который она берегла всю дорогу. Он шлёпнулся прямо в грязную лужу, растёкшуюся у туалетной кабинки, и мутная вода поползла по чистой, девственно-белой бумаге.

— Нет! — вырвалось у неё почти с рыданием.

Она выхватила альбом, но было поздно: несколько листов безнадёжно испорчены, а обложка теперь пахнет чем-то кислым и совсем не поэтичным. Лиза вытерла руки о джинсы и почувствовала, как к глазам подступили слёзы.

«Не справлюсь. Не справлюсь, — застучало в висках. — Кажется, всё только начинается».

Она вдруг отчётливо поняла, что бабушка, наверное, уже заждалась, а вокзала она не знает, и как добираться до деревни — понятия не имеет. А ещё в этой школе, возможно, её встретят не с распростёртыми объятиями, а с подозрением: «Городская, опять к нам приехала, учить нас жизни».

От этой мысли стало тошно.

Лиза откинулась на сиденье и посмотрела в окно, на хмурую тайгу, которая теперь казалась не величественной, а пугающей. Она снова достала телефон. Взглянула на экран. Максим больше не писал. Наверное, обиделся, что она не отвечает. Или просто переключился на свои дела, как делал всегда.

«Я справлюсь, — прошептала она, сжимая испорченный альбом в руках. — Я сильная. Я дочь своей бабушки, которая всю жизнь прожила в этой глуши, и ничего, выжила».

Поезд снова дёрнулся, и Лиза на мгновение потеряла равновесие. Ей стало страшно. Но она взяла себя в руки, вытерла мокрые ладони о джинсы и сказала себе громко, чтобы слышали только стены вагона:

— Не буду я тут нюни распускать. Справлюсь. Как-нибудь. Без Максима. Без альбома. Без ничего. Просто справлюсь.

И тут поезд вырвался из тайги на простор. За окном открылось озеро. Огромное, сибирское, гладкое, как чёрное стекло. Оно отражало небо, такое ясное и чистое, что у Лизы перехватило дыхание. Вода была неподвижна, и казалось, что поезд плывёт не по рельсам, а прямо по этой зеркальной глади, оставляя за собой след из белых, кружевных облаков. Где-то на горизонте синели горы, подёрнутые лёгкой дымкой, и от этой красоты в груди разлилось щемящее чувство — смесь восторга и неожиданной надежды.