Дорогая Рене

Глава 1

Рене было девять лет, и мир тогда казался ей устроенным не по человеческому масштабу — слишком шумным, слишком быстрым, слишком переполненным всем сразу. Они жили с Уильямом в многоэтажном доме на краю города — высоком, сером, с длинными коридорами, где всегда пахло пылью и чужой едой, и этот запах был таким привычным, что она давно перестала его замечать. Мама была рядом. Отца не было — и это никогда не казалось ей потерей, просто фактом, таким же обычным, как то, что подъезд не проветривается и лифт всегда занят.

Рене носила высокий хвост — туго, аккуратно, сама затягивала резинку по утрам, сама проверяла перед зеркалом. Это было её, единственное, что она не меняла. Она бегала быстрее всех во дворе, спорила громче всех в классе, смеялась так, что соседи стучали в стену. Уильям говорил — тише. Она не умела.

В ту ночь она проснулась от запаха.

Сначала это было что-то на краю сна — смутное, тёплое, почти приятное, то, что не даёт провалиться обратно в темноту. Она лежала с закрытыми глазами и не понимала ещё, где кончается сон и начинается настоящее, только чувствовала, как что-то медленно сжимается внутри — тихо, без причины, как сжимается кулак. Потом запах стал гуще и тяжелее, резким и сладковатым одновременно, и это сочетание было неправильным, и тело поняло раньше, чем голова успела что-то сообразить.

Потом пришли крики.

Она открыла глаза — и увидела, что потолок над ней оранжевый. Не сразу поняла, что это значит. Несколько секунд просто смотрела, как живой свет дышит и колышется у неё над головой, как что-то неправильное и завораживающее одновременно. Потом дверь распахнулась, и вошёл Уильям — бледный, с глазами, которые она никогда раньше у него не видела, быстрыми и живыми, такими, какими глаза бывают только когда по-настоящему страшно.

Она схватила его руку прежде, чем он успел договорить.

На лестнице была толпа — все сразу, все в одном направлении, вниз, быстрее. Дым уже полз по стенам, сначала почти прозрачный, похожий на туман, а потом всё гуще, всё тяжелее, и он щипал глаза и забивался в горло, и с каждой ступенькой дышать становилось чуть труднее, чуть более похожим на усилие. Жар давил сверху и с боков — не как от батареи, а как от чего-то живого и большого, как будто само здание дышало рядом с ней, горячо и тяжело. Рене кашляла, но руку не отпускала. Кто-то плакал. Кто-то звал чьё-то имя снова и снова, в темноту, и голос становился всё отчаяннее, и никто не отвечал.

Потом ступени кончились — и вдруг была улица.

Холод ударил мгновенно, почти жестоко после всего того жара. Она вдыхала ночной воздух жадно, глубоко, до дрожи в лёгких — как вдыхают после долгого молчания, когда наконец можно. Вокруг стояли люди в пижамах и одеялах, босиком на холодном асфальте, и плакали, и обнимались, и смотрели вверх — и она тоже посмотрела вверх.

И увидела её.

Над горящим зданием, сквозь дым и оранжевый свет, летела девушка с красными волосами, которые развевались в горячем воздухе так, как будто само пламя в какой-то момент решило стать человеком. Золотые глаза светились — ярко, живо — видно было даже отсюда, снизу, даже сквозь дым и расстояние. За спиной у неё были крылья — огромные, тёмно - красные, они не боялись огня и не отворачивались от него, они рассекали его спокойно и уверенно, как рассекают воду. Взмах — и девушка ныряла внутрь, в самое пекло. Взмах — и выносила кого-то. Ребёнка. Старика. Женщину с младенцем, которая держалась за неё. Одного за другим, без суеты, без крика — просто работала, как будто огонь был не врагом, а просто пространством, в котором она умела двигаться лучше всего.

Рене стояла и смотрела.

Забыла про холод и про асфальт под босыми ногами, забыла про людей, которые плакали рядом, забыла про Уильяма, который что-то говорил — она не слышала. Смотрела только на неё, на то, как она движется сквозь огонь без страха, без колебаний, как будто страх — это что-то, с чем она разобралась так давно, что уже и не вспомнить когда.

Она не боится. Совсем. Как это вообще возможно — совсем не бояться?

Когда огонь наконец сдался — медленно, нехотя, как сдаётся что-то живое — девушка опустилась на землю и встала. Крылья сложились за спиной, огромные и тихие, и её перья ещё подрагивали от жара, ещё хранили в себе тепло того, через что только что прошли. Лицо у неё было усталым, но живым — и глаза всё ещё горели.

Рене вырвала руку у Уильяма и матери, и пошла сквозь толпу, не оборачиваясь на его окрик, пока не остановилась в двух шагах. Сердце билось так громко, что казалось — слышно. Девушка почувствовала взгляд и повернула голову — и посмотрела вниз, на девятилетнюю девочку в пижаме с зайцами, босиком на холодном асфальте, с высоким хвостом и широко раскрытыми глазами.

— Вы такая сильная, — выдохнула Рене.

Пауза — долгая, живая, в которой умещалось много всего.

— Можно с вами подружиться? — спросила она, и голос чуть дрогнул — сам по себе, без спроса, и она не хотела этого, но ничего не могла сделать.

Девушка опустилась на одно колено, прямо перед ней, медленно — чтобы глаза оказались на одном уровне. Протянула руку и коснулась её высокого хвоста — осторожно, как касаются чего-то, что важно не сломать.

— Как тебя зовут?

— Рене.

— Рене, — повторила девушка — как будто пробовала на вкус, проверяла, как звучит. — Красивое имя. Как ты сама.

Щёки вспыхнули — жарко, почти больно, и Рене почувствовала это тепло до самых ушей.

— А меня зовут Рэйчел. Рэйчел Маэр. — Она улыбнулась — легко, без усилия. — И я буду очень рада нашей дружбе, Хвостик.

— Эй! — Рене нахмурилась мгновенно. — Не называйте меня так, если хотите дружить!

Рэйчел засмеялась — тепло, легко, не над ней, а вместе с ней, и это была большая разница, и Рене это почувствовала сразу. Рэйчел протянула мизинец.

— Ладно. Не буду.

Рене посмотрела на мизинец, потом на Рэйчел, потом снова на мизинец — и сцепилась. Крепко. Серьёзно. Как дают клятву.