Дорогой дневник, я — дракон!

Месяц четвёртый, 20 день

Дорогой дневник, сегодня был день, который смело можно занести в летопись как «ничего не произошло, но устали все».

Жара висела над плато, как мокрое одеяло. Башня нагрелась изнутри так, что даже камни на лестнице казались слегка липкими. Нинья открыла все окна на кухне и поставила на стол только холодный суп, объявив, что в такую погоду настоящие герои едят исключительно то, что не нужно подогревать. Велисса в десятый раз за день выжимала простыни и мрачно сообщала, что если так пойдёт дальше, мы здесь все сваримся и высохнем, как сушёные яблоки.

Рыцари под башней не появлялись, и тишина оказалась почти непривычной. Ни громких клятв, ни фальшивых серенад, ни стука копыт. Только гул цикад внизу и далёкий лай деревенских собак. Лидия сначала радовалась, что никто не требует от неё «играть жертву», а потом начала ерзать и жаловаться, что без зрителей жизнь теряет половину вкуса. Я ловила странное ощущение: будто спектакль поставили на паузу, а мы остались на сцене вдвоём и не очень понимаем, что дальше говорить.

Во второй половине дня мы сдались и ушли в сокровищницу — не потому, что там прохладнее (там было ещё хуже), а потому что золото хотя бы честно признаётся, что ему жарко: тускнеет и лениво перекатывается под рукой. Мы растянулись на разных концах кучи, как две выжатые тряпки, и лениво переговаривались через золотое «море».

Лидия рассказывала, как однажды уснула посреди бала за колонной, а придворные ещё час делали вид, что ничего не замечают, пока оркестр играл для практически пустой залы. В ответ я вспомнила наш первый «почти‑полёт», когда папочка решил показать мне, как это — быть в воздухе.

Это было в тренировочном зале, не очень высоком и абсолютно безопасном, по его словам. Он просто поднял меня с пола заклинанием левитации, медленно, всего на пару локтей. Для него — детская игра, для меня — пропасть под ногами. В какой‑то момент я испугалась так, что вместо того, чтобы просить опустить меня вниз, рефлекторно сотворила иллюзию прямо рядом с собой: узкую деревянную дверцу с маленькой перекладиной, как у садовой калитке. И уселась на эту перекладину, вцепившись в неё руками, будто это настоящая ветка.

Со стороны, наверное, это выглядело так: ребёнок висит в воздухе посреди зала, держится за ни к чему не прикреплённую палочку, а рядом в воздухе болтается дверца, ведущая ровно в никуда. Папочка долго молчал, потом сказал, что это «интересное решение для дракона, который не умеет летать, но очень хочет за что‑нибудь держаться».

Тогда мне было безумно стыдно, я расплакалась и потребовала больше никогда так не летать. Сейчас, вспоминая, я думаю, что эта воображаемая дверца очень похожа на все мои попытки жить: вместо того чтобы взлететь, я вешаю рядом удобную иллюзию, сажусь на неё и делаю вид, что так и задумано.

Где‑то посреди этих признаний мне вдруг стало очень спокойно. Никаких рыцарей, никаких планов папочки, никакой необходимости быть правильной драконицей или правильной принцессой. Только я, Лидия, жаркий воздух и золото, которое молчит и блестит, как всегда. Я поймала себя на мысли, что если бы все наши дни в башне были такими — без спектакля и чужих ожиданий, — я бы, наверное, не так уж спешила отращивать крылья.

Опасная мысль для наследницы Золотого клана. Но раз уж я её всё равно думаю, пусть хотя бы будет аккуратно записана.