Дорогой дневник, я — дракон!

Месяц шестой, 13 день

Дорогой дневник, некоторые вещи лучше не видеть, даже если ты умеешь становиться невидимой. Но, видимо, моё драконье любопытство считает иначе.

Сегодня я в очередной раз смотрела из башни, как Лидия и Эдвард уходят «буквально на полчасика». Всё прилично: открытые тропинки, люди вокруг, лагерь под самым носом. Но каждый их уход оставляет у меня внутри ещё один камень. В какой‑то момент этот камень лег поперёк дыхания, и я решила, что хватит сидеть на балконе и делать вид, что мне всё равно.

Я спустилась вниз не как дракон, а как тень. Иллюзия самая простая: я есть, но меня нет. Немного сдвинутый воздух, лишний блик на камне. Лагерь жил своей жизнью: кто‑то точил меч, кто‑то ругался с поваром, кто‑то спорил у костра, кто больше пьёт и меньше попадает мечом по соломенному чучелу. Запах дыма, тушёного мяса и конского пота висел такой густой пеленой, что хотелось чихнуть, но тени не чихают, так что я держалась.

Палатку Эдварда было найти проще простого. Чуть в стороне от остальных, ровная, как по линейке, дорожка к входу выметена, словно каждая пылинка должна была попросить разрешения лечь. Герб, конечно, спрятан, но для драконьего зрения это как веснушки на носу Лидии — хочешь не замечать, а всё равно видишь.

Сначала я слышала только его голос. Тот самый — спокойный, уверенный, немного усталый. Он говорил о делах: о границе, о том, что старшие советники ничего не понимают, об отце, который хочет невозможного. Всё это я уже слышала раньше, только адресовано мне. Я уже почти решила, что пришла зря, что он действительно занят политикой, а не моей принцессой.

Потом ткань на входе качнулась, и внутрь втиснулась фигура, которая точно не была Лидией. Силуэт мельче, движения свободнее, смех приторный, с хвостиком на конце, как у ядовитой ящерки. Я видела их только как тени на светлом полотнище: женские руки обвились ему вокруг шеи, контуры сдвинулись ближе.

Я уже собиралась уйти — чужие объятия меня не интересуют, — пока не услышала голос этой девицы. Она смеялась и спрашивала, как прошёл «его роман с рыжей из башни» и когда он, наконец, «обрюхатит эту рыжую стерву». Слово прозвучало так буднично, будто речь шла не о человеке, а о кляксе на платье. У меня в груди что‑то хлопнуло, как перегретый котёл.

Дальше было хуже. Она уточняла детали их плана: как скоро «зельице» будет под рукой, насколько сильное, запомнит ли принцесса вообще что‑нибудь после ночи в шатре. Сколько времени займёт дорога, когда можно будет предъявить отцу «готовую невесту с ребёнком», чтобы тот не стал устраивать войну, а просто подпишет нужные бумаги. Всё произносилось таким голосом, будто они обсуждают покупку лошади или мешка зерна.

Эдвард отвечал… спокойно. Без злорадства, без явной грязи в тоне — и от этого было только мерзко. Он говорил, что главное — дождаться, пока Лидия сама придёт в шатёр «на минутку воды попить или укрыться от дождя», что зелье подчинения подмешают аккуратно, «чтобы не было лишних сцен», что наутро она ничего не вспомнит, а вокруг останется только версия о «добровольном соглашении» и взаимной симпатии. Отдельной строкой шёл медный рудник и кусок провинции «как естественное приданое».

Они обсуждали будущую беременность так, будто это часть контракта, а не жизнь человека. О том, что «живой ребёнок — лучшая страховка» от любого монарха. О том, что после этого «рыжую» можно держать где угодно, «хоть в башне, хоть в спальне», а если станет слишком неудобной — «несчастные случаи на границе случаются, особенно в военное время».

Я стояла снаружи, в трёх шагах от них, и чувствовала свои человеческие ноги тяжёлым якорем. Никаких когтей, никаких крыльев — только дрожь в пальцах и сердце, стучащее так громко, что, казалось, его слышит весь лагерь. Если бы во мне сейчас был настоящий дракон, я бы просто разнесла эту палатку, не давая договорить ни одного слова. Но я — маг иллюзий. Всё, что я могла, — это стать ещё более прозрачной и запомнить каждую фразу.

Дорогой дневник, раньше я думала, что «не иметь дракона» — это просто про стыд и несоответствие. Сегодня впервые пришла мысль, что хуже — видеть, как монстры в человеческом обличье планируют чужую жизнь и смерть, и понимать, что у тебя нет ни крыльев, ни огня, чтобы их остановить. Пока нет.