Дорогой дневник, я — дракон!

Месяц шестой, 18 день

Дорогой дневник, сегодня у меня болит горло, хотя я не простудилась. Кажется, оно просто устало от крика и несказанных слов одновременно.

Лагерь Эдварда ушёл уже несколько дней назад, но пустота под башней всё ещё выглядит неправдоподобно. Там, где недавно стояли палатки, сейчас только вытоптанная трава и несколько забытых кольев, торчащих из земли, как недописанные строки. Лидия всё это время ходила по башне, как привидение: то замолчит, то вспыхнет, то снова закрывается в комнате на первом этаже, и оттуда слышно только глухое всхлипывание.

Я долго ходила вокруг неё кругами, как дракон вокруг чужого костра. Хотелось спрятаться в сокровищнице и сделать вид, что ничего не произошло, что всё это был просто неудачный спектакль. Но это была не сцена и не фантом. Это был реальный человек, который собрался превратить мою подругу в часть политического договора. И я — реальный человек, который вмешался в её жизнь, не спросив.

Сегодня она сама пришла ко мне. Не принцесса, не актриса шутливых сцен под башней, а просто Лидия: растрёпанная, бледная, с покрасневшими глазами. Села на край моей кровати и сказала очень просто: «Расскажи всё». Ни угроз, ни шуток. Это было страшнее любого её крика.

Я рассказала. Весь шестнадцатый и семнадцатый дни ушли куда‑то сами собой, поэтому пишу сейчас, а говорила тогда. Про палатку, про девицу, про «обрюхатить рыжую стерву» и медный рудник. Про зелье подчинения, от которого не остаётся памяти. Про то, как они обсуждали её жизнь, тело и ребёнка так, будто выбирают удачный маршрут для каравана. Про пещеру, фантомную драконицу, клятву и артефакт.

Она слушала, сначала не двигаясь, потом начала ходить по комнате и швырять в стену всё, что попадалось под руку — подушки, книжки, одна из моих драконьих статуэток (к счастью, иллюзорную, иначе я бы тоже завыла). Кричала на Эдварда, хотя его здесь давно не было. Кричала на меня, потому что я «решила за неё», «забрала право разобраться самой», «заставила его исчезнуть, не дав ей сказать всё в лицо».

Мне было нечем оправдываться. Я действительно решила за неё. Да, чтобы спасти. Да, потому что знала, что она не поверит, пока не станет поздно. Но факт остаётся фактом: ещё один человек посчитал, что знает лучше, что для неё правильно. На этот раз этот человек была я.

Потом крик закончился. Она просто сползла на пол, прижала колени к груди и долго молчала. Я тоже молчала, потому что любые слова казались лишними. Наконец она спросила, не глядя на меня:
что было бы, если бы я ничего не сделала. Я честно ответила, что, скорее всего, она бы проснулась в чужом шатре с чужими руками и чужими решениями вокруг. И больше никогда не была бы уверена, где в её жизни был выбор, а где — зелье.

Она долго шмыгала носом, а потом сказала, что ненавидит, когда её ставят перед фактом, даже если этот факт спасает. Что право решать за себя у неё тоже есть. Но затем добавила совсем тихо, почти шёпотом: «В этот раз… спасибо. Только больше так не делай».

Мы сидели рядом на полу, прислонившись спинами к кровати. Она молчала, я слушала, как она дышит, и думала, что, видимо, быть драконом — это не только защищать своё золото, но и понимать, что иногда ты защищаешь слишком резко. И что после этого приходится долго разгребать обломки — не палаток, а доверия.

Дорогой дневник, если это и есть «первая настоящая боль», о которой всегда говорили взрослые драконы, то я не уверена, что хочу вторую. Но, похоже, выбор тут, как обычно, не у меня.