Дорогой дневник, я — дракон!

Месяц седьмой, 2 день

Дорогой дневник, под башней впервые за долгое время по‑настоящему тихо.

С утра было ощущение, что я проснулась раньше звука. Никакого лязга, ни ругани, ни глухого топота — только ветер, который ползёт вдоль стены и время от времени цепляется за выступы, как за старые воспоминания. Я стояла босиком на холодном камне у окна и ловила ушами тишину, пытаясь понять, радуюсь я ей или боюсь. Недавний шум, крики, стук молотов по кольям — всё это будто ушло под кожу, осталось там, как синяк, которого уже не видно, но если нажать — всё равно больно.

Снизу теперь только пустая площадка, по которой ветер гоняет сухие листья. В паре мест земля темнее, там ещё недавно что‑то горело, но даже эти пятна выглядят не как след битвы, а как грязь, которую просто не успели смыть дождём. Если бы я не знала, что именно здесь пару недель назад шевелилась магия, чужие планы и чужая жадность, решила бы, что это обычное затишье между заездами рыцарей. Башня стоит, как стояла, — только я в ней сижу уже как-то иначе.

Лидия почти весь день провела в гостиной на подоконнике, подтянув колени к груди. Она выглядела маленькой, как в первый день, когда её только привезли, только тогда в глазах был чистый страх, а теперь — усталость, словно ей внутри выдали слишком много лет за одну ночь. Смотрела не столько вниз, на место, где раньше маршировали её ухажёры, сколько куда‑то за линию горизонта. На мои осторожные попытки завести разговор отвечала односложно или пожиманием плечами, как человек, который боится, что любое слово сейчас сделает только хуже.

На кухне Нинья устроила свою маленькую борьбу за нормальность. С утра у неё был вид человека, который решил, что «покормить до сыта» — это лучшая универсальная магия. Она трижды высовывала нос в гостиную: сначала спросила, не хочет ли принцесса чего‑то сладкого, потом — «чего‑нибудь посущественнее», потом — «чего‑нибудь особенного». Лидия слушала, как будто через воду, и только на третий раз устало выдохнула и попросила обычный суп. Для Лидии «обычно» — это почти ругательство. Для человека, который способен устроить сцену из‑за неправильно нарезанной зелени, такое смирение звучит как тревожный звонок.

Я весь день ходила между башней и сокровищницей, не находя себе места. На верхних этажах воздух казался слишком лёгким, почти пустым, как если бы из него вынули часть привычного шума. Внизу, у дверей сокровищницы, наоборот, было тяжело дышать — не от магии, а от того, что именно там я в последний раз чувствовала себя по‑настоящему уверенной. Формально всё закончилось хорошо: опасность ушла, Лидия в безопасности, папин эксперимент по‑прежнему идёт по плану. Но внутри зудит ощущение, что мы обе сдвинулись с исходной точки. Как будто башня незаметно сжалась на пару пальцев, а расстояние между нами с Лидией, наоборот, стало шире и непривычнее.

Под вечер Лидия сама пришла в сокровищницу. Я уже лежала в своей привычной яме из монет, слушала, как металл чуть слышно шевелится под весом моего тела, и пыталась успокоить тот кусочек себя, который до сих пор ждёт опасности из‑за любого шороха. Дверь скрипнула, Лидия вошла без слов и, тоже не говоря ни слова, устроилась на краю кучи, аккуратно, не касаясь руками золота. Она знает мои правила лучше многих драконьих юристов.

Полежала так пару минут, уткнувшись носом мне в плечо, как делает только когда совсем выбита из сил. Тепло её дыхания пробиралось сквозь ткань, и я чувствовала, как с каждым выдохом из неё выходит немного той невидимой тяжести, что она таскает с собой со дня истории с Эдвардом. А потом она тихо сказала, что больше не хочет, чтобы кто‑то решал за неё, кого любить и кому верить. Голос был не капризный, не жалующийся — ровный, как новый договор, который тебе кладут на стол и предлагают подписать кровью.

Я не стала спорить. Какие права у меня, драконьей дочери, спорить с человеком, которого я сама заперла в башне во имя чьего‑то плана. Я только внутренне пообещала себе, что если уж я вмешиваюсь, то буду делать это честно и вовремя, а не по чьей‑то чужой инструкции. И, возможно, впервые за всё время этого эксперимента мне показалось, что слово «мы» здесь важнее, чем «папочка сказал».

Интересно, чувствует ли он в своём тронном зале хоть что‑нибудь похожее, когда очередной союзник оказывается не тем, кем казался. Если да, то, пожалуй, мне впервые за долгое время его немного жаль.