Дорогой дневник, я — дракон!

Месяц седьмой, 10 день

Дорогой дневник, сегодня я впервые испугалась не за своё золото, а за себя.

Солнце стало другим — не летним, ярким, а мягким, косым. Лучи падают через узкие щели так, что золото блестит уже не как огонь, а как тёплый мёд. Монеты кажутся чуть более тусклыми, но в этом тусклом свете есть что‑то успокаивающее, как тихое дыхание после долгого бега. Я легла в центр кучи, как всегда, и впервые за долгое время не почувствовала привычного укола «моё», только усталое «ну вот, всё на месте».

Лидия сама предложила спуститься со мной. Сказала, что устала от серых стен и хочет посмотреть на что‑нибудь, что «хотя бы честно блестит, а не делает вид». Мы спустились молча. Я открыла дверь, и знакомый запах металла и прохладного камня обнял меня так, как умеет только золото. Я сразу почувствовала себя спокойнее, как всегда, когда вижу свои сундуки именно там, где я их оставила.

Мы уже давно валяемся здесь вместе: я — в центре кучи, Лидия — рядом, на краю, на том самом участке, который я однажды ей официально «выделила». Она знает мои правила: можно лежать, греть спину, смотреть на блики, придумывать монетам истории, но не рыться в них и не брать в руки без моего явного разрешения. Обычно ей этого достаточно. Она обнимает колени, рассказывает, из какой страны, по её мнению, та или иная монета, кому она могла принадлежать, и почти не касается металла.

Сегодня она молчала. Просто сидела и смотрела, как осенний свет переливается по золоту, а пыль в лучах летает, как крошечные дракончики. Я уже почти провалилась в свою привычную дрему на монетах, когда услышала знакомый шорох — слишком плотный, слишком живой. Лидия, не глядя на меня, опустила руку и зачерпнула ладонью небольшую горсть монет. Совсем немного. Просто чтобы пересыпать их из руки в руку, слушая звенящий шорох, который для меня звучит как собственный пульс.

Я не успела подумать. В груди что‑то щёлкнуло, как замок. Воздух вокруг стал тяжёлым, звук монет — слишком громким, а мир сузился до её пальцев на моём золоте. Рычание я услышала раньше, чем поняла, что это я. Настоящее, низкое, без всякой магии. Лидия дёрнулась, подняла глаза, а в отражении её зрачков я увидела свои — вытянутые, узкие, совсем не человеческие.

Всё вокруг стало ярче: каждый отблеск, каждая царапина на монете, даже пылинки в воздухе. Это было похоже на то, как в детстве мне ненадолго позволили смотреть истинным зрением дракона, только теперь рядом не было никого, кто держал бы меня за руку. Я моргнула раз, другой — мир снова посерел, дыхание выровнялось, зрачки стали круглыми. Лидия медленно, почти по одной, высыпала монеты обратно на место, аккуратно разглаживая верхний слой, словно извиняясь перед каждой по отдельности.

Она тихо сказала, что не хотела ничего забирать, просто хотела понять, как это — держать в руках то, что кому‑то действительно дорого. Я хотела ответить, что самое дорогое в этой комнате — вовсе не металл, но язык вдруг показался слишком тяжёлым. Вместо слов я только открыла маленький боковой сундук, тот, о котором почти никто не знает.

Внутри лежали ленточка от её пояса, камушек из деревни и пара смешных безделушек, которые она дарила мне «просто так». Я сказала, что это — отдельная сокровищница, к которой мои инстинкты пока не придумали замка. Лидия улыбнулась как‑то очень по‑осеннему — чуть грустно, но по‑настоящему — и в этот раз больше ничего не трогала.

А я до сих пор где‑то внутри чувствую тот узкий зрачок, который проснулся не от рыцарей и не от угроз, а от одного неосторожного движения руки человека, которого я, кажется, люблю сильнее, чем своё золото.