Дорогой дневник, я — дракон!

Месяц седьмой, 23 день

Дорогой дневник, сегодня мы с Лидией убежали из башни почти по‑старому — только без пьянки и с новым уровнем осторожности.

Это была её идея. Утром она вдруг сказала, что не хочет больше смотреть на одни и те же стены и одно и то же золото, даже самое любимое. Что ей нужно увидеть людей, которые живут обычной жизнью: спорят на рынке из‑за цены на картофель, а не из‑за границ и браков. Я долго делала вид, что сомневаюсь, но сама уже с вечера думала о том же.

Мы спустились под иллюзиями крестьянок. В этот раз я постаралась сделать образ максимально простым: чуть потемнее волосы, платки, лёгкая сутулость от корзин, которые нам даже не дали донести — Велисса настояла, что «хоть кто‑то должен выглядеть прилично». Дорога была мокрой от утреннего тумана, листья под ногами шуршали, воздух пах дымом и чем‑то печёным.

На рынке уже почти не было летних фруктов — только последние морщинистые яблоки, зато появилось много корнеплодов и мешков с крупой. Лидия села на лавочку у таверны, вытянула ноги и сказала, что чувствует себя героиней чужой сказки, которая ушла из дворца и пока не решила, хочет ли она туда обратно. Мы не напивались, как в тот раз. Пили тёплый сидр, ели горячие пирожки и просто смотрели на людей.

Пока Лидия рассматривала людей, я рассматривала прилавки. Каждая мелкая блестящая штука притягивала мой взгляд: стеклянные бусины, дешёвые колечки, подвески с неровными камнями. В итоге я ушла от одного старика с карманами, полными совершенно ненужного хлама: медная пуговица с вытертым узором, кривоватая серебристая подвеска в форме листа, маленький колокольчик, который звенит, если его чуть тронуть. Всё это, конечно же, «для Лидии». Она фыркнула, сказала, что я веду себя как ворона на свалке, но колокольчик всё равно попробовала на запястье и потом долго не снимала.

Я заметила, что Лидия стала внимательнее к чужим лицам. Раньше она смотрела на толпу как на фон для собственной истории, теперь будто читала в каждом свою маленькую драму. Иногда показывала подбородком на кого‑то и шептала: «Смотри, вот эта женщина явно командует всей семьёй» или «этот парень, кажется, мечтает отсюда сбежать». Я вдруг поняла, что она пытается убедить саму себя: жизнь продолжается, даже когда один принц оказался мерзавцем.

Когда мы возвращались, Лидия вдруг сказала: что, возможно, счастье — это не принц на коне, а возможность — вот так сидеть на лавочке, пить что‑то тёплое и знать, что рядом есть человек, который не продаст тебя за рудник. Я хотела ответить, что драконы вообще не меняют своих сокровищ на рудники, но язык почему‑то выбрал молчание, а руки сами поправили ей платок, чтобы не продуло.

Дорогой дневник, кажется, моя любовь к Лидии всё больше напоминает любовь дракона к сокровищнице: тихую, упрямую и очень не предназначенную для продажи.