Доспехи совести и чести

18

Поездка домой, занимавшая не больше пятнадцати минут, казалось, сегодня тянулась целую вечность. В карете стояла мертвая тишина, и даже кучер, словно уловив трагическое настроение семейства, молчал, тогда как обычно, любил насвистывать мелодию, чем раздражал матушку и веселил батюшку, по большей части, как раз тем, что раздражал матушку.

Но теперь все было иначе, никогда еще Лиза не видела отца в таком расстройстве, он не заговаривал с ней и даже не смотрел в ее сторону. Она знала, она чувствовала, как глубоко разочаровала его, но сказать по правде не то что не раскаивалась, но случилось все заново, то без сомнения, поступила бы также, а может даже хуже.

Сегодня поутру, ветер, как грустный вестник, принес в ее окно протяжный и звонкий гудок отбывающего поезда. И в тот момент, когда судьба, может так статься, навеки разлучала их, она горько раскаялась, что не бежала с ним вчера. Следовало повиснуть у него на шее, не отпускать и умолять взять ее с собой. Ибо не было тяжелее ноши, чем остаться, и ждать разрешение ситуации вдали от него, в полном неведении, словно пойманный сокол с клобуком на глазах.

Наконец кучер остановился, и как только Арсентьевы переступили порог дома, отец, словно сбросив оковы, едва сдерживающие его гнев, как только увидел прислугу спускающуюся, чтобы помочь хозяевам раздеться, тут же закричал:

– Прочь! – те, с перепугу, так и не успев спуститься по лестнице, как в комедии положений, засеменили с удвоенной скоростью в обратной последовательности вверх, и исчезли, плотно закрыв за собою двери.

– Николай…, – робко попыталась успокоить его супруга, коснувшись плеча, но он отдернул руку, ясно давая понять, что успокаивать его нет смысла.

–Тебя я голубушка наслушался, и вот к чему привело! Нет, уж, хватит! Теперь будет по-моему!

И повернувшись к дочери, грозно скомандовал: – В кабинет!

Лиза, послушно направилась в кабинет за отцом, но в душе от покорности не было и следа. Ни за что, она не свернет с пути, не откажется от своей любви, и ежели будет надо, примет любое наказание, претерпит любые неудобства и перенесет любые тяготы, однако же, останется верна себе, своему выбору и той любви, которую даровала ей судьба.

– Не думал я, что придет тот день и тот час, когда ты, дочь моя, опозоришь меня, – начал он.

– Батюшка, позвольте все объяснить!

– Не перебивай меня! – грозно вскрикнул он, так что сердце Лизы стало биться чаще, а сама она задрожала как осиновый лист, но не то от страха, не то от праведного гнева, который понемногу стал охватывать ее.

– Знаю все наперед, что скажешь! не первый год живу! Видел всякое, и любовь, и не могу, и нет жизни без него, и еще какую чушь! Только что ты можешь понять, в свои двадцать! Когда отвернется весь свет, когда и руки никто не подаст, когда и ОН, получив что хотел, отвернется от тебя! Ты думаешь, ты знаешь жизнь? Вот только ничего не знаешь! Ты думаешь, он любит тебя? Не удивлюсь, что он сюда и приехал то, чтобы заполучить твое расположение, чтобы до меня добраться. Чтоб я мерзавца спас из того положения, в котором он оказался. Недостойный человек, совершивший недостойный поступок! Разве ж такого я хотел для своей дочери? Разве ж такого зятя я желал? Разве ж такому человеку я хотел оставить состояние?

Гнев на сказанное, вытеснил и страх и трепет перед родительским словом, и теперь разозлившись не хуже отца, Лиза готова была вступить в схватку. В конце концов, они были одной масти, так что как только обидные слова дошли до ее сердца, от кротости и покорности не осталась и следа. И теперь, встав в боевую стойку, она готова была драться за Мейера, так как была уверена всем своим сердцем, что любит его. А разве ж любящее сердце может ошибаться?

– Но ведь вы его совсем не знаете! Лишь чужим наветам верите! – воскликнула она, безуспешно пытаясь склонить на свою сторону отца.

– Что мне наветы? Когда все поступки его говорят за себя. А я то, дурак, не поверил Трусову, оскорбил невинного человека, который мне желал глаза на сие бесчестье открыть, что прямо перед моим носом творится!

Так вот кто рассказал обо всем отцу, – с горечью подумала Лиза, ругая себя, что была так беспечна и не предусмотрела заранее, все, что должна была предусмотреть.

– Маменька, конечно, твоя мне все вынуждена была рассказать, защитница твоя и покрывательница, и взяла с меня слово не вмешиваться, дескать, все само собой разумеется. Ничто, конечно же, не разумелось, и разуметься не могло. И теперь я вижу, к чему опасное потворство женской блажи приводит. Теперь этот подлец, Самодуровский, сплетни те разнесет по всему N-ску и даже Петербургу. А попробуй, останови их, хуже холеры, и чем сильнее с ними бороться, тем скорее расползаться станут. Так что, слушал я вас, слушал, а теперь ВЫ, мое решение послушайте.

Ты, Лизавета с маменькой, отправишься в Париж, и там побудете, с полгода, а может и больше, и как все слухи улягутся, лишь тогда вернетесь.

– Нет! Ведь вы меня совсем не хотите слушать! – в отчаянии вскликнула Лиза, – все, что говорят о нем чистая ложь, ведь вы сами говорите, что из-за слов Самодуровского, обо мне пойдут гнусные сплетни, но вы то знаете что это не так, стало быть, все сплетни так живут, крупица правды в море лжи, только, только попробуй эту крупицу найти, ежели не знаешь как она и выглядит то. Так и Михаил Иоганович, человек чести, ни слова из сказанного о нем не правда, я знаю, я чувствую это своим сердцем, я люблю его, – задыхаясь, сквозь слезы, прошептала она, – и он, он….он любит меня…

– Ну положим ты думаешь что любишь его, – уже спокойнее продолжил отец, –положим, в это я верю, да и то, только потому что ты мало о жизни знаешь, ну да и Бог с ним, пусть с твоей стороны это любовь. Но он! Пойми, ведь он тебя не любит!

– И вы! И вы считаете, что меня любить невозможно?

– Ведь я тебя защитить хочу, глупая моя доченька, – горестно сказал отец, – Уж лучше я скажу тебе правду, нежели ты узнаешь ее от других, и этой правдой я защищаю тебя, потому что, зная ее, ты будешь сильнее, и любую обиду других выдержишь и потому не сломаешься.