— Мам… А можно я к тебе приеду на каникулы?
Этот вопрос Данила застал её врасплох.
Голос у него был тихий, будто ждал, что она откажет.
Но в ней уже не было страха.
— Конечно, можно, — ответила она сразу. — Я тебя очень жду.
Она готовилась, как к Пасхе.
Купила новое постельное бельё.
Навела порядок в шкафу. Даже окна помыла, хотя была зима — но хотелось, чтобы свет вошёл свободно.
Каждый вечер молилась об одном:
«Господи, дай мне не испортить. Просто быть матерью. Без упрёков. Без вины. Только — любовь.»
Он приехал в субботу. Вышел из поезда с рюкзаком, в наушниках, повзрослевший.
Глаза настороженные, как у котёнка, которого однажды оставили на улице.
Она не бросилась к нему.
Просто подошла.
— Привет.
— Привет, — улыбнулся он сдержанно. — Я не знал, как тебя теперь называть. Ты вроде другая.
— Можешь просто: мама.
Он кивнул.
Она взяла рюкзак. Он не отобрал — значит, позволил быть рядом.
Первый вечер был странный.
Он молчал. Она молчала.
Потом поставила чай. Достала пирог.
Он взял кусок, глядя на неё.
— Ты… правда не пьёшь?
— Ни капли.
— И не орёшь?
— Нет.
— Даже если я поздно лягу?
— Даже.
Он усмехнулся.
— Тогда это точно ты?
Она посмотрела ему в глаза.
— Я — та же. Только теперь у меня есть Свет.
— Свет?..
— Да. Внутри.
На третий день он вдруг спросил:
— А ты молишься обо мне вслух?
— Иногда. Хочешь — вместе попробуем?
Он пожал плечами, но не отказался.
Встали вечером у иконы.
Она читала коротко, шёпотом.
Потом дала ему свечу.
Он держал её, как что-то чужое. Но не бросил.
— Спасибо, — сказал он. — За то, что ты больше не боишься меня.
— Это ты не должен бояться меня.
И он обнял её.
Сам. Без слов.
На прощание он сказал:
— Можно летом ещё?
— Всегда.
Он ушёл. А в комнате осталась его чашка. Его запах. Его крестик, который она когда-то давала — и он теперь носит.
И осталась тишина.
Но уже другая.
Полная.
Отредактировано: 20.06.2025