Доула

Доула

– Я надеюсь, вы достаточно компетентны, чтобы понять, что к каждому человеку, особенно к больному, нужен свой подход? – Мария Элорза, в официальной версии – счастливая жена, ответственная дочь и ещё более ответственная мать, спрашивает, пытаясь тоном подчеркнуть то отвратительное снисхождение, какое может быть только в тоне тех, кому, приходится общаться с теми, кто общения и не заслуживал.

За этим снисхождением кроется её страх. Всю жизнь эта женщина возводила себе дом из образов благополучной жизни и если хоть что-то треснет в этом доме – от её стараний ничего не останется, трещина будет шириться, и вылезет наружу и то, что она несчастна в равнодушном браке, и то, что её собственные дети видят в ней лишь тюремщика, и то, что моё присутствие в доме её матери – это лишь необходимость, навязанная страховкой.

Просто мои услуги включены по последней программе в полный пакет, налоги оплачивают моё присутствие, и отказаться от меня будет неуместно.

– У меня достаточно большой опыт, – я отвечаю спокойно, и даже не лгу, хотя лучше всех знаю, что все люди похожи между собой, и никак, в общем-то, не отличаются в последние свои дни. Они капризны и испуганы, иногда в этом испуге рождается циничность, а иногда безумие. И они хотят знать о том, что будет дальше.

Мария оглядывает меня с сомнением. Ей не нравится мой строгий чёрный наряд, не нравится моё спокойствие, не нравится отсутствие заискивания. Я ей сама не нравлюсь, потому что напоминаю о неудобствах её жизни, связанных с болезнями близкого человека и с тем, что одна роль скоро будет закончена.

– Ну посмотрим на что вы годитесь, – решает Мария, хотя её никто и не спрашивал. Я буду здесь, хочет она или нет. Даже если она позвонит в агентство и потребует другую, приду я – просто с другим лицом. Если она позвонит в страховую, и откажется от меня, я всего лишь стану бесплотной.

Люди ничего не решают в мире, где я правлю.

– Идём! – она повелительно щёлкает пальцами, ступай, мол, за мной.

Я иду. Меня не впечатляет болезненно чистый дом, меня не впечатляет симметрия разложенных подушечек и развешанных фотографий, на которых только истинное зрение увидит тоску и вынужденность.

Меня ничего не впечатляет, потому что я здесь не за этим.

– Моя мать спит очень чутко, – Мария останавливается у последней двери. Здесь уже ощущается спёртый воздух. Что ж, у лежачих больных этот воздух всегда особенный – проветривать надлежит осторожно, воспаление лёгких и простуда приходят к ним легче, чем к другим. – Надеюсь, вы умеете двигаться бесшумно?

О да, я умею. Я умею быть бесшумной. Я умею появляться где угодно, и даже в самой тихой комнате, и даже в пиршественной зале. Я умею быть тенью, мыслью, я умею стоять за спиной человека так, чтобы он не заметил меня.

– У меня большой опыт, – я повторяю пройденное. Мне не нужно её восхваление или доверие. Мы встретимся с нею снова, правда, уже через семнадцать лет, и Мария сама будет лежать в палате, и она не узнает моего лица.

Она вообще никого уже не сможет узнать. Выращенный под стеклом теплицы её мирок рухнет осколками внутрь и каждый из этих осколков вопьётся в Марию Элорзе.

Но это сейчас неважно. Я никогда не тороплю время, поэтому оставляю смешок Марии без внимания. Она сомневается во мне, но это её дело. Моё дело за этой дверью.

– Мама, ты спишь? – Мария превращается в испуганную девочку, она больше не распоряжается мною, как хотела бы думать, она ступает в царство болезни и осознания, что жизнь – это всего лишь жизнь, краткий глоток воздуха, который даже осознать толком не получится, и всё.

Слабая рука шевелится, поднимается. Кожа почти прозрачная, что ж, это тоже не ново. У тех, кто близок к смерти, кожа особенно тонка, и, не скрою, она может и рваться в муках агонии. Мне известно это лучше других.

– Заходите, – Мария становится собой, обращаясь ко мне. – Мама, помнишь, мы говорили о том, что больница пришлёт работника?

Не больница, нет. меня никогда не присылает больница. У меня и медицинского образования нет, оно мне не нужно, впрочем, у тех, кто близок к смерти, уже и нет необходимости в точности. Я не сделаю хуже – я здесь не для этого.

– Вот, прислали. Пока меня нет, обращайся к ней. Она тебе поможет.

Наконец я вижу её, нет, не истинным зрением, а обычным, почти людским. Маленькая женщина, высохшая в болезнях, почти слепая, слабая, с прозрачной кожей и проступающими венами по всему телу. Она бела, так бела, и в ней уже почти нет жизни. Рот её иссох. Она с трудом может ещё пить воду, не говоря уже об остальном, и жизнь ещё тлеет, не позволяя ей провалиться в темноту.

– Я вас оставлю, – Мария обращается ко мне, – надеюсь, всё будет в порядке.

Я слышу как она выходит, как закрывает дверь, как выдыхает за этой дверью с облегчением. Ей тяжело находиться здесь. Что ж, это частое явление – родственникам нельзя видеть последние минуты жизни близкого человека, его муки, его метания. Это страшно. Это больно и это ранит так, что забыть уж нельзя.

Я остаюсь один на один со смиренной, готовящейся к смерти женщиной.

– Ильда, – зову я, – вы здесь? Вы слышите меня?

Ильда смотрит на меня. глаза её почти прозрачные, как и кожа, и полоска жизни, отделяющая мой мир от её мира.

Она слышит. Пока ещё слышит.

– Вы сегодня умрёте, Ильда, – говорю я. – Понимаете?

Она понимает. Я вижу истинным зрением как вспыхивает алым последнее стремление жить, и тут же гаснет – разум ещё присутствует в ней и он говорит душе, отчаянно цепляющейся за жизнь, что такое существование и на жизнь-то не похоже, и что пора сдаться, отступиться и будь что будет.

– Я пришла, чтобы приготовить вас к этому, – я сажусь рядом, касаюсь тонкой, почти невесомой уже руки, пытаюсь нащупать пульс. Она тревожится от моего касания, но сердце её слабое, и даже в тревоге оно звучит едва-едва различимо. – Я доула смерти, Ильда. Знаю, слово отвратительное, но как есть.