Доверяй Интуиции

Глава 1. Кровь, воск и полумесяц

Говорят, что дар — это благословение, снизошедшее с небес. Чушь. Абсолютная, глупая чушь, которую придумали те, кто никогда не заглядывал в настоящую бездну. Дар — это проклятие. Это прожорливый паразит, который сначала ломает тебе кости, выжигает душу дотла, выворачивает наизнанку всё, что ты считал собой, а уже потом, если ты найдешь в себе силы выжить и не сойти с ума, дает тебе право повелевать чужими судьбами.

Мне было девятнадцать лет. Самый обычный, глупый возраст, когда думаешь о нарядах, колледже и парнях. Но моя привычная, размеренная американская жизнь разлетелась вдребезги в одну-единственную ночь — ночь, когда умирала моя бабушка, Клавдия. Она была единственным человеком, который знал, какая именно кровь течет в наших венах и почему наш род, иммигрировавший в Штаты много лет назад, всегда держался особняком.

Я сидела у её постели в старом двухэтажном доме на окраине Нового Орлеана. В комнате стоял тяжелый, удушливый запах: смесь дешевых аптечных лекарств, застоявшегося травяного отвара и оплывающего пчелиного воска. За окном шумел типичный южный ливень, капли яростно барабанили по стеклу, а настенные часы оглушительно тикали, отсчитывая последние минуты её земного времени. Я крепко сжимала её сухую, холодную ладонь, покрытую пигментными пятнами. Бабушка уже несколько часов лежала неподвижно, её дыхание было редким, прерывистым, со страшным хрипом на выдохе. Я тихо плакала, размазывая слезы по щекам.

Вдруг, ровно в полночь, хрип прекратился. В комнате воцарилась звенящая, мертвая тишина. Бабушка резко, словно от сильного толчка, распахнула глаза. Я вскрикнула и отшатнулась, но не смогла подняться — её пальцы, только что казавшиеся бессильными, мертвой хваткой вцепились в мое запястье. Их сила была неестественной, пугающей. Кости в моей руке жалобно хрустнули.

Я посмотрела в её глаза и замерла от ужаса. В их глубине больше не было привычного выцветающего карего цвета. Там клубилась пустая, первозданная, живая тьма, словно космическая бездна ворвалась в эту душную комнату.

— Принимай, Стелла, — прохрипела она. Голос бабушки изменился, стал глубоким, вибрирующим, словно говорили несколько человек одновременно. — Наш род не должен прерваться. Твоя очередь носить венец. И запомни на всю жизнь: никогда никому не верь. Доверяй... только своей интуиции. Она не обманет.

Это были её последние слова. В ту же секунду Клавдия испустила дух, а её хватка ослабла. Но я не успела осознать горечь утраты. По моему телу, начиная от запястья, за которое она держалась, и разливаясь по всему организму, словно пустили раскаленный, кипящий свинец.

Я попыталась закричать, но воздух намертво застрял в легких. Голос пропал. Меня швырнуло на спину прямо на старый ковер. Глаза закатались. Это было ведьминское крещение — болезненное, дикое, интимное до дрожи. Мое тело пронзила такая мощная волна судорог, что я выгибалась дугой, едва дыша. Каждая клеточка, каждый нервный конец горели живым огнем. Пульс бешено стучал в висках, отдавая горячей волной внизу живота. За окном громыхнуло так, словно молния ударила прямо во двор.

А затем сознание затопило. Это не были мысли — это был хаос. Я начала слышать отголоски чужих жизней, сны спящих в соседних домах американцев, их тайные порочные желания, страхи, застарелую боль. Перед глазами замелькали цветные вспышки: серые пятна болезней, липкие грязные шлейфы похоти, ядовито-зеленые искры чужой зависти. Информация лавиной рушилась на мой мозг, угрожая выжечь его дотла. В ту ночь я умерла как обычная, ничем не примечательная девушка. И родилась как ведьма.

Следующие полгода превратились в сплошной, непрекращающийся кошмар. Я была вынуждена бросить колледж и полностью запереться в своей квартире. Я занавесила абсолютно все окна плотными черными шторами, не пропускающими ни единого луча калифорнийского солнца. Дневной свет причинял мне физическую боль, от него раскалывалась голова.

Но самым страшным испытанием стали люди. Я не могла выходить в супермаркет без содрогания. Стоило кому-то пройти мимо меня на расстоянии пары метров в проходах между стеллажами, как я тут же, помимо своей воли, считывала их изнанку. Я видела, что улыбающийся приличный американец в дорогом костюме мечтает задушить свою жену ради страховки, а милая кассирша проклинает матерными словами каждого покупателя из-за своей черной одинокой зависти. Мир оказался слишком грязным, громким и фальшивым. Чтобы просто выжить и не сойти с ума от этого потока ментальных нечистот, мне пришлось учиться выстраивать ментальные блоки, закрывать свое восприятие на замок.

Спасение и ответы я нашла там, где и должна была — в вещах покойной бабушки. Переехав в её старый дом в Луизиане, я отыскала в подвале, замаскированный под старыми досками, тяжелый дубовый сундук. Он был окован потемневшим от времени железом. Когда я открыла его, в нос ударил резкий, терпкий аромат сушеной полыни, шалфея, старой кожи и сургуча.

На самом дне, завернутая в кусок ветхого черного шелка, лежала колода карт. Это были карты Таро. Не такие, какие продаются в современных эзотерических лавках Нью-Йорка — яркие и глянцевые. Моя колода была тяжелой, выполненной из плотного, шершавого картона, который казался бархатным на ощупь. На рубашке каждой карты красовалось золотое изображение всевидящего ока, окруженного фазами луны.

Как только мои дрожащие пальцы коснулись этой колоды, внутри меня произошло чудо. Хаос, бурлящий в голове последние месяцы, мгновенно утих. Карты сработали как идеальный громоотвод. Они словно впитали в себя излишки моей бесконтрольной магии, упорядочили её. Я поняла, что карты — это не просто картинки, это язык, с помощью которого моя сила может говорить со мной спокойно, без криков и боли. Я проводила за столом целые дни и ночи, изучая их сочетания, вглядываясь в символы, перебирая их, пока пальцы не привыкли к их весу. Они стали продолжением моих рук.

Но простого гадания и предсказания будущего мне быстро стало мало. Я чувствовала, что внутри меня зреет нечто большее. Настоящая, древняя сила требовала активных действий, ритуалов, изменения реальности. И я погрузилась в изучение бабушкиных гримуаров — рукописных тетрадей, исписанных мелким, бисерным почерком на смеси латыни и старого английского.