Дождь

Дождь

Председатель колхоза «Путь Ильича», Митричь, постучал обломком карандаша по письменному столу, почесал бороду. Борода за последнюю неделю, казалось, побелела ещё сильнее — то ли от пыли, то ли от переживаний. Может, на небе появятся тучи? Вышел на крыльцо. Ясное летнее небо — ни единой тучки. Июльское солнце стояло в зените, жара висела над землёй как раскалённое одеяло. И так больше месяца. Ещё раз почесал бороду. Вздохнул. — Пропадём, — сказал он сам себе, но никто его не услышал.

Вернувшись в правление, посмотрел на красное знамя, стоящее в углу, на портрет вождя, ещё раз вздохнул и толкнул дверь секретаря парткома. Дверь жалобно скрипнула — смазывать её никто не собирался.

— Слышь, Василий. Дождя нет и не предвидится. Что делать-то будем? Неурожай, план не выполним — головы открутят.

Василий пожилой мужчина, поднял голову от бумаг, которые разглядывал без всякого интереса. У него самого не было никаких решений. Только тревога, такая же, как у Митрича.

— Открутят.

Поднялся, из-за стола левый рукав его пиджака как всегда был заправлен за пояс. Он постоял, помолчал, потом подошёл к окну. За стеклом — поле, пшеница, которая уже начала клониться к земле не от тяжести зерна, а от жажды.

— Ещё неделя — и урожай сгорит, собирать будет нечего. А может, и некому. — Он повернулся к Митричу. — Идём к ведьме?

— А чего я? Ты предложил — ты и иди.

— Пойдём вместе. Мы власть. Мы отвечаем не только за себя — отвечаем за колхоз, за людей.

Митрич вздохнул, поправил на себе пиджак — тоже старый, с чужого плеча — и кивнул.

— Идём.

Они и пошли — к околице, к старой, вросшей в землю по самые окна избушке. Дорога была пыльной, под ногами хрустела сухая трава. Мимо проехала телега с сеном, и Митрич заметил, что сено — жёлтое, не зелёное. Сгорело, не успев дозреть. Толкнули незапертую дверь. Внутри пахло сушёными травами, старой печью и чем-то ещё — то ли ладаном, то ли мёдом.

— Мария, мы к тебе.

— Заходите, коли пришли.

Встречать гостей вышла сгорбленная старуха. Глаза её, чёрные, цепкие, смотрели из-под седых бровей пристально, почти страшно. Митрич невольно опустил взгляд.

— Выручай, Мария. Дождь нужен, сгорит на полях посевы. Неурожай будет. Только на тебя вся надежда.

Мария помолчала, вздохнула. Пожевала беззубым ртом. Митрич заметил, как дрожат её руки, но ничего не сказал.

— Обойдите все дома. Вечером нужно, чтобы вышли все девушки и женщины от восемнадцати лет. За околицей сбор. На окна ставни закрыть, детей и мужиков запереть в домах. Тогда проведу ритуал.

— А если не все выйдут? — спросил Василий.

— Тогда и не просите, — отрезала Мария. — Всё или ничего.

Председатель с парторгом радостно кивнули.

— Согласны. Сейчас дома обойдём.

Они пошли обходить дома жителей по кругу. Стучали в каждую дверь, говорили одно и то же: вечером — к околице, всем женщинам. Мужики хмурились, бабы крестились, но никто не спорил — власть есть власть.

А Мария достала с печи заветную бутылочку, налила себе на палец настойки, выпила. Глотнула — и на душе стало легче. Не так страшно. Улыбнулась своим мыслям. И, выйдя на улицу, села на завалинку, подставив лицо летнему солнцу.

— Бабушка Мария, а правду говорят, что дождь скоро будет?

К ведьме подбежал босоногий мальчишка. Был он лет семи, вихрастый, с царапиной на коленке.

— Правда, Семён. Будет. Я обещаю.

Мальчишка кивнул, улыбнулся и убежал, поднимая пыль босыми пятками. Мария смотрела ему вслед и думала: «А ведь у меня внуков не было. Никогда.».

Так и сидела на завалинке старая женщина, наслаждаясь летним солнечным днём. Тепло ласкало лицо, руки, даже больную спину. Последний раз. Напоследок.

Когда солнце стало клониться и коснулось своим краем крон деревьев, Мария встала, отряхнула юбку, сняла с головы платок и неспешно пошла к месту сбора всех женщин деревни.

— Так. Всю одежду снимаем. Я сказала — всю! Строимся цепочкой за мной. Самые молодые — ко мне, встаёте и дышите в затылок. Самые старые — в конец цепочки. Разделись? Пошли.

Женщины молчали. Кто-то всхлипывал, кто-то крестился, но никто не ослушался. Страх перед засухой был сильнее страха перед ведьмой.

И они пошли. Мария читала заговор на дождь. Каждый шаг отнимал день жизни у неё. У следующей за ней девушки — полдня жизни, а у последней в цепочке пожилой Матрены — только несколько минут. С каждым шагом старуха чувствовала, как уходит сила, как тяжелеют ноги, как темнеет в глазах. Но она не останавливалась.

Сделав полный круг, цепочка женщин вернулась к своим одеждам.

— Будет дождь. Нашу плату приняли.

Какую плату и кто принял — женщины не поняли. Глупый ритуал закончился, и можно идти домой спать. Вставать рано — коров доить нужно.

Мария, вернувшись к себе в избушку, с трудом волоча ноги, легла на лавку. Легла и закрыла глаза. Руки сами нащупали под головой жёсткую подушку, лицо расслабилось. Вот и всё. Теперь только ждать.

Дождь начался на третий день после ритуала.

Сначала упали редкие, тяжёлые капли — по крыше, по забору, по сухой, растрескавшейся земле. Потом — сильнее. А через час уже лило как из ведра. Мужики выбегали на улицу, подставляли лица под струи и смеялись.

Василий, фронтовик, секретарь парткома, решил навестить ведьму — спасибо сказать. Дверь в избушку Марии была открыта. Он вошёл и замер. Старая женщина лежала на лавке, тяжело дыша.

— Василий, попроси мужиков разобрать часть крыши. Не могу уйти. Помоги, прошу.

Василий молча кивнул. Вышел во двор, под дождь, позвал мужиков. Четверо, самых крепких, забрались на крышу. Работали молча — отдирали доски, просмолённую толем крышу, открывая небу проход, и дух старой ведьмы нашёл покой.

Василий стоял внизу, смотрел, как вода льётся в избу, как по лицу старухи течёт не то дождь, не то слёзы. Потом перекрестился — впервые за много лет — и вышел, закрыв за собой дверь.