Дожди в июне

Семейные узы

Что, если этому никогда не суждено сбыться?

Йошики раз за разом видел сон. Он лип к нему назойливой колючкой, цеплялся раздражающе за штанину и выдрать его из мыслей было тяжело.

Круг за кругом, неизменны детали — даже если Йошики вымотан дикой усталостью, сон его настигал. Нападал со спины с кинжалом, уводил ревностно из сюжетов других сновидений к себе.

Не каждый день виденье мучило Хасэгаву, но упрямая стабильность сна уже стала привычкой. Привычка второй натурой на переплетение нервных волокон ложилась, сон дурацкий, как и чай в обед — дурацкая стабильность.

Здравомыслие крошилось песочным печеньем, но он, упрямец, выкованный из стали, никому ничего не говорил. Он сам всё сможет, сам всё решит.

Ночь снова настигала его, и не было смысла от неё сбегать. В тиски, в сеть свою ловила парня, коварная. Она лезла с ногами в окно, гладила спящего обманчиво по плечам. Баюкала тяжелой усталостью в мышцах, обещая долгий целительный сон. И Йошики послушно засыпал.

Но врала коварно ночь. Вырывала покой из-под носа, бросая в колодец бездонных кошмаров.

Липли веером тёмные пряди ко лбу в крупных каплях испарины, под веками бегали воровато зрачки — Йошики до рези в глазах вглядывался в знакомые детали.

Всё тут неизменно было, похоже на заевший отрывок надоевшего фильма на видеоплеере: чистым золотом змеилась ввысь пшеница под удушающе-чистым небом, высокая в стеблях и в колосьях тяжёлая, она доставала Хасэгаве почти по пояс, ластилась нежно к локтям.

Чья-то большая ладонь смахнула все облака с неба, даже ветер задремал и уполз под землю. Солнце мрачно стояло в зените, съедая жадно все тени.

Полуденный ужас влезал в ноздри, в глазницы, за самые края их лился, впивался в жилы тонкой иглой тревоги. С ног до головы ею облизанный, Йошики замирал. Будто врастал деревом, корнями уходя далеко в почву.

Вздымалась терпеливо грудь под бронёй белых тканей, снаружи так посмотреть — Йошики спокоен. Но правда на языке вяжущая в том, что уныние и принятие давно убили его страх — Йошики давно и по привычке уже знал, что последует дальше. Надо просто переждать этот ужас, надо просто проснуться.

Он щурился котёнком новорожденным — во сне не спрятаться ему за стеклом в серебре строгой оправы. Солнце метилось точно, оно нещадно било в глаза и Хасэгава, и без того слепой крот, барахтался в беспомощности своей слепоты.

Йошики сюжет не по нутру был, и не по зубам. Он много раз порывался нарушить ход дрянного этого сюжета: поначалу деликатно он ходил вокруг да около, а после ему стало нечего терять.

Расстроенный дебильным постоянством, он гневом развязал себе руки. Дебоширил, вырывая с корнем пшеницу, плевался и ругался вслух грязно, громко.

Исход сна оставался неизменным.

Одиночество зубастое жрало его нервы, море золотое наконец-то волновалось рябью, а потом, напротив него, где-то вдали, в бескрайности поля, появлялась девочка.

Беленькая-беленькая, как облачко в безветренный полдень. Волосы её пшенично-русые расползались по плечам, ниже лопаток, к самым щиколоткам липли. Речки венок струились синевой, а сама она как бумага рисовая, чуть ли не прозрачная.

Фантом? Виденье? Но россыпь мелких родинок на щеке такая настоящая. И взгляд раскосый слишком живой.

Любопытством лукавым блестит — так девочки смотрят на мальчиков, которые им нравятся. Так пауки ждут глупую муху в своей паутине…

Сарафан её изношенный застиранный, чьими-то заботливыми руками заштопаны изорванные края. Швы грубые, заметные, где-то топорно нити ложились внахлёст друг на друга. Настоящая девочка, либо акварелью в этом кошмаре кем-то выведена?

Она махала Йошики ладонью медленно, будто в трансе. В царстве липкого, тошнотворного кошмара девочка улыбалась так светло, будто бы увидела давнего друга.

Или всё же плотоядная была улыбка? Хасэгава долго пытался разгадать её тайну, но девочка совсем как картинка-переливашка: под одним углом если взглянуть, то будто любящим взглядом смотрит, под другим если, то будто искромсать и сожрать хочет.

Обманчивое умиротворение теплило грудь, разливаясь алкоголем.

Йошики позволял обманываться себе вполне сознательно, потому что знал — ненадолго этот мираж умиротворения, дальше будет самое мясо сюжета. Самое любимое всегда припрятано на десерт.

Была сотня попыток рвануть в бег дальше от неё, упрямо беглец нёсся в другую сторону и вскоре оседал в медленном пешем шаге. Спиной вперёд, боком, вприпрыжку, бегом — старания понапрасну, всё Сизифов труд. Подло ноги несли Йошики обратно к ней.

Пространство не давало искажать ход сна. Оно строго, сурово хватало Йошики за шкирку, возвращая в старую физику сюжета.

Хасэгава сколько бы зубами ни скрипел, пыхтел, барахтался, всё равно был послушен. Насильно послушный в цепком капкане физики мира, где правила писал не он.

Шаг, второй, третий, а после рваный бег к девочке в белом.

Бежать среди колосьев вскоре становилось больно — наливались жестью приветливые колосья, впивались колючими ядрами в ноги, в руки железными стержнями втыкались, царапались. И земля плодородная, пружинистая под ногами становилась болотно-вязкой.

Напасть дурная — от неё далеко быть нельзя, ближе — опасно. К чему игры разума такие, что они означают? Вопросы таяли, булькать начинала вязкая жижа, мгновение — и Йошики засасывает трясина. Безгласый во сне, он только руками мог махать, цепляясь за колосья. Кончики пальцев рвались и змеились по ним кровавые трещины, под ногти забивалась чёрная жирная грязь.

А потом Хасэгава тонул. Барахтался он беспомощно, шлёпал ладонями по островкам травянистой земли, пока девочка с пронзительными васильковыми глазами стояла сверху и смотрела, как мученик её уходит на грязное, мазутное дно.

Болотная муть лезла в ноздри и в горло. Волосы сбивались в колтуны, перелизаны мутью чистые ресницы. Вода хлестала в лёгкие, заполняя их благодарную пустоту, булькала в горле, и Йошики задыхался.