Дожить до рассвета

Глава 10

Солнце жгло изогнутую раму так, будто решило отработать все пропущенные этой зимой смены. Плотных штор на круглые окна, наверное, пока не придумали. Как и я не изобрела ни одного способа вытянуть себя из болота липкой тоски.

Возвращать человека с того света - идея не самая благородная и даже эгоистичная. Особенно, если вспомнить, в каком состоянии было тело. Подумать только, вышел ты на заслуженный отдых, и тут приходится заново жить, страдать, лечиться и продолжать работать на благо вселенной.

Но все произошло так смазано и быстро. Будто у положенной точки потекли чернила, дорисовав ей хвостик желаемой запятой.

На похороны меня не взяли. Списали на возраст. Что творилось в Братстве, как там мальчики - все это будто бы осталось на предыдущей странице, которую никто не разрешал перевернуть. Вроде бы на следующий день после церемонии звонил Хальпарен, но ни про Анну, ни про ее подмастерья не сказал ни слова. Разговор получился одним из самых коротких в истории телефона, с единственным выводом - у мастера распаковались зачатки эмпатии.

Пока общее молчание не закопало катастрофу под пески забвения, я бросилась к старшим. Обсуждать чувства в этой стране было не принято, но задавать вопросы пока законом не запретили. Все, чего мне, как казалось, не хватало - увидеть душу, призрак, образ, что-то похожее на подругу. Просто посмотреть, понять, мысленно попрощаться и стереть наконец этот лживый пробел.

Меня бросили через прогиб.

Нельзя.

И не потому что неэтично, неправильно, не положено. А просто нельзя. Невозможно. Души нет. Не спешите трясти духовными книгами, с людьми иначе. Да, вактаре не могут уйти в Правь, не могут остаться на земле. Как только струны обрываются, энергия отходит листу и растворяется в них, оставляя оболочку гнить в деревянной коробке. Никто не следит за тобой «с небес», никто не придет к тебе ночью в ржавых цепях, не за кого просить высшие силы, никто не получит ни света, ни покоя. Из хорошего – стал понятен юмор. На этом хорошее кончилось. Вообще.

Как писал местный классик:

Идёт четверг. Я верю в пустоту.

В ней как в аду, но более херово.

Здорово наконец достигнуть дна, от которого можно оттолкнуться. В полете это сделать иногда гораздо труднее. Только вот на толчок нужны силы. Желательно свои.

Раздался тихий стук. Дверь, чуть скрипнув, приоткрылась, впуская гостя. По блестящей смоле волос скользнул солнечный зайчик. Сейчас они завязаны в низкий хвост, края которого прильнули к фиолетовому атласу рубашки. Должно быть, у старших выпала свободная ночь и даже утро. Редкое счастье в последнее время.

Азар, сунув руки в карманы, прошелся по комнате с видом заказчика, оценивающего готовый объект. Заглянул в окно, поднял с пола и усадил на подоконник бумажную лягушку, остановился у вазы с декоративным плющом. Растение, как и положено по природе, свесило побеги на воздух. Листья, похожие на следы птичьих лап, сейчас скукожились и пожелтели.

- Надо бы пересадить. Или полить чем, - сказал он. Отрезал ногтями самый короткий отросток и поднес к глазам, разглядывая стебель.

- Кислотой?

Азар усмехнулся, сел на край дивана, поправил плед. Обычно дальше меня спрашивали: «Спустишься позавтракать?». Только для того, чтобы в очередной раз услышать: «Благодарю, что-то не хочется». Но сегодня он молчал. Новая тактика? Интересно. Веточка крутилась в пальцах, разбрасывая по коленям сухую крошку.

- Предлагаю сделку, - сказал Азар. – Условия просты и сложны одновременно. С тебя, - он коснулся моего носа крайним листком плюща, словно кончиком волшебной палочки, - требуется встать с постели, поесть и позаниматься какой-нибудь ерундой, чем там дети развлекаются. Продержаться в режиме жизнерадостного существа нужно минимум до вечера. Потом можно продолжить реветь в подушку.

- А что мне за это будет?

- Любая просьба. В пределах разумного, конечно.

Я смотрела на опекуна из-под вязанного пледа, который за прошедшие дни почти сроднился с кожей из-за чего попытки расстаться с ним ощущались как снятие скальпа. Смотрела и думала. Думала о том, как много усилий придется приложить, чтобы встать. О том, для чего старшим эта суета. О том, сколько проблем приношу, если они снизошли до такого предложения. И на всякий случай о том, как мила и приятна их забота в целом.

Подслушивали мысли или нет, прочитать по лицу было невозможно. Веточка продолжала вертеться. Видимо, ей очень хотелось жить. Хотят ли того же дети? Наверное, должны. Ну, ребенок так ребенок. Кнопка жизнерадостного режима немного заела, но, если хорошенько стиснуть губы, те могли и собраться в улыбку. Я подтянула локти, села на колени и посмотрела на Азара. Потом состроила капризную рожицу и протянула ладони к нему. Неси, мол. Тот устремил взгляд в потолок, точно искал там календарь с датой и заметкой, когда он на все это подписался и в трезвом ли был уме. Вспомнил, смирился, вздохнул, поднял меня на руки и понес прочь из комнаты.

Плед остался на мне, замотавшись вокруг как кокон, и теперь подметал пол свободным краем. Следом почистил лестницу, где едва не влез своему курьеру под ноги, вызвав неразборчивое бормотание. И наконец зашуршал по паркету гостиной, где нас уже ожидали.

Рафаэль сидел за роялем, разрисовывая страницу сборника черными закорючками. При нашем появлении он оторвался от работы и прикусил губу, удерживая смешок.