Дожить до рассвета

Глава 11

Солнечные лучи разорвали тучи по швам и наспех разогревали темную листву. С высоты особенно удобной ветки старого дуба виднелись блестящие от ночного дождя крыши избушек. Взбираться сюда в резиновых сапогах не очень удобно, так что они остались висеть на нижних сучках. Это ничего. В носках не очень холодно. Местные вон босиком ходят и живы-здоровы. К тому же в сумке поджидал термос с заваренным чабрецом.

Вообще сидеть на деревьях тут было как бы привычно. Они не возражали. Хотя иногда случалось, что кто-то застревал и оставался сидеть на кроне, поминая леших и дожидаясь то ли храбрости и сил, то ли удачи и помощи, то ли ещё чего. Однажды мне попался чей-то скелет. Вряд ли человеческий, своих мы посчитали. Хальпарен назвал его "неправильный Один". Который явно давал неправильный мед.

Теплый пар согрел пальцы и разрисовал воздух серой пастелью. Первый чай, который получилось приготовить без чьей-либо помощи! Пить такое дома просто непозволительно. К тому же Петя слишком устал с дороги и, казалось, всё ещё злился. Стоило бы сделать что-то по дому или извиниться, но пока характера хватало только на то, чтобы лишний раз не мозолить глаза.

Погода как раз позволяла промыть и глаза, и души, и, пожалуй, даже пару самонадеянных улыбок. В Братстве предупреждали, что весной Мольвактен напоминает землю во времена Ноя, но отменять практики никто не собирался. Благо "ножки" избушек с работой справлялись, и нам с Петей и котом было где обсохнуть. Кузьма Батькович меня полюбил. Может, разглядел в новой соседке природное обаяние, а может от того, что я накормила его кашей. Вышло это, признаться по совести, случайно. Мы завтракали на полу в мастерской, отошли на время, да и оставили тарелки под печью. Кузя решил, что это угощение. Мурлыкал, как заведённый. Только к полуночи заткнулся.

Внизу кто-то баламутил воду. Шлепал, храпел, ругался. Оно не удивительно, в лесу много народу бродит. Главное – не отзываться. Не потому что примета плохая, скорее из соображений этикета. Вот идет мимо, к примеру, дядька Боровой, сам себе под нос бормочет, размышляет который нынче час, а ему с небес: «Около восьми, дедушка». Час возьми и стань последним. Неловко получается. Так что сидели мы с дубом в вежливом молчании и умиротворенном спокойствии. До тех пор, пока его, как полагается, не нарушили – кто-то застучал по дереву. Следом сквозь листву донесся голос Ромы.

- Эй! Лотос синеглазый! - проорал он. - Ты там? Спускайся с Поднебесной. Вопрос есть.

- Уж лучше Вы к нам, - просипела я, откашливая чай.

Послышалось раздражённое сопение, затем возня и скрип ветвей. Я зацепилась за ближайший сук, наклонилась и протянула руку. Брат принял ее чисто ради приличия, но не опёрся, попытался подтянуться сам и поскользнулся на влажной коре. Пришлось придержать за капюшон. Наконец Рома, шмыгая носом точно неисправный пылесос, уселся рядом.

- Ну ты блин, русалка Пушкинская, - выдохнул он, с благодарностью принимая бумажную салфетку. – Фуф. Я чего пришёл. Помощь твоя девичья нужна. Я раньше, сама понимаешь с кем ходил, а теперь вот как вышло... Ща, погоди, - Рома шумно высморкался и сглотнул. - В общем, мне к реке надо. Мастер завтра только приезжает, просил как всегда передать тамошним пару слов о границе. Мужиков одних не пускают, - пояснил он специально для моей ленивой части. - Очень надо. Желательно сегодня. Ещё желательнее - сейчас.

Подходящих аргументов кроме веского, но неуважаемого "не хочу" не нашлось. К тому же теперь некому было водить меня по Нави. А река, широкой синей веной пересекающая карту леса, - не самое скучное место. Наверное, вода в ней очень темная, ближе к фиолетовому, что очень красиво, либо же вдоль берега растут ягодные кусты. Иначе с чего бы ей называться Смородиной?

Мы спустились на землю. Точнее раньше это называлось землёй. Теперь больше подошло бы слово "дрыгва" или любимое вэкстами "бруд" без брода. Сапоги я обвязала резинкой вокруг голени - единственный известный мне способ не потерять их в болоте. Рома шел босиком. Кое-где попадались кочки, поваленные деревья и пни, которые как умели заменяли собой асфальт. Листва гладила прохожих по макушке. За шиворот то и дело прокрадывались ледяные капли, заставляя вздрагивать от щекотки.

Скоро деревья сменились высокой травой. Рома добыл где-то суковатую трость и с отчаянным старанием изображал уверенность, которой даже хотелось верить несмотря на то, что палка все реже угадывала твердую почву, а ноги все чаще уходили в воду по колено. Первое время он тащил меня за руку, едва не вывернув ее по законам пятого измерения, но в итоге выдохся и вернул право на самоуправление.

Так мы и шли, Рома впереди, теряясь из виду в старых и новых зарослях, я прыгала по кочкам следом. Сапоги периодически норовили сползти. Одному из пары это даже удалось – он остался на кочке, не удержался на подошве и плюхнулся в лужу. Пришлось остановиться и привязывать его обратно к голени.

Кто-то с силой дёрнул за волосы. Ахнув, я прижала ладонь к голове, надеясь унять тянущую боль, и покосилась в сторону. Рядом никого не было. Похоже, зацепилась за ветку.

Впереди послышался всплеск и усталые ругательства Ромы. Опять поскользнулся. Значит есть минутка всё-таки привести обувь в порядок. Я потерла ноющий затылок и снова наклонилась за резинкой.

Рядом колыхнулась лоза. В помесь шороха и плеска втиснулось отдаленное хихиканье. Над самым ухом смачно хрюкнули. В плечи вцепились маленькие коготки. Тут же потащили цепочку. Выпрямиться не вышло – на спину навалилось что-то тяжелое. Не помня себя от страха, я замоталась из стороны в сторону, пытаясь стряхнуть непрошенную ношу, и потянулась к шее.