Дожить до рассвета

Глава 14

Когда на улице зажегся первый фонарь, я встала. Подошла к двери. Зачем-то закрыла на цепочку. Потом вернулась в гостиную. Выбросила недокуренный бычок. Подняла разбросанные листы, уложила их ровной стопкой на крышку рояля. Забрала смятую картонную корону Котика, отнесла в урну. Включила чайник, хотя пить ничего не собиралась. Очень хотелось спать.

Наверху было пусто и тихо. Из спальни по полу тянулся шлейф света. Не уютного и домашнего, а чужого, городского, вечернего.

Безнадега для каждого подбирает особое обличие. Для кого-то она предстает в виде заляпанного дождем оконного стекла, которое, чтоб оно треснуло, вы только недавно набрались храбрости вымыть. Для другого это пустующие комнаты, где из красок вечерней палитры налоги не взимают только с оттенка трехслойной пыли. Для меня была улица, окутанная ночным, до удушья плотным туманом. Местами его разрывают оранжевые кляксы фонарей или черные нитки тонких деревьев. А больше ничего. Остальное сожрала тьма. И кажется, что так будет всегда. Что ничего кроме этой размазни не существует. Остаётся только идти дальше, чтобы в какой-то момент упасть от усталости в холодную лужу и отоспаться лет на вечность.

Кроме моей комнаты была открыта еще одна. Здесь хранилась часть инструментов, пылились всякие древности: от кривых подсвечников до часов, мерно размахивавших тяжелым маятником, подгоняя время. Около одного из шкафов висела пробковая доска с фотографиями, вырезками и остальной макулатурой. Среди прочего к ней прикололи страницу с кривыми палочками – мое первое «произведение», которое когда-то развеселило старших. Та весна теперь казалась далекой, мимолетной, нереальной. Удивительно как выгоревший на солнце лист может оживить в памяти целую картину: маленькая девочка подглядывает из-за угла за парой высших существ, позабавленных неловкой попыткой подружиться.

Оба окна спрятались за плотными шторами. Всю стену между ними занимал портрет. Позолоченная рамка выглядела много младше холста. В углу автор нацарапал год - 1512. Эпоха, когда человек обычно позирует так, будто к художнику его затащила мама, ведь надо же запечатлеть какой он красивый в этом парике. Обязательные атрибуты: выглаженные и слишком белые лица, обшитые бисером костюмы с пышными рукавами и воротники вроде тех, что вешают питомцам ветеринары. Но ни пошлость моды, ни краска не могли испортить Их. Грязные тени не сумеют скрыть нежность жестов. Тепло взглядов не смажет время. Я подошла ближе и коснулась светлого кружева, покрывшего кисти Рафаэля. Он сидел в красном бархатном кресле, сложив руки на подлокотнике, и слегка склонил голову, с насмешливым любопытством рассматривая противоположную стену, где когда-то корпел за мольбертом неизвестный мастер. Рядом, положив ладонь ему на плечо, стоял Азар. На поясе висел длинный меч, жутко похожий на тот, что служил мне хальсбандом.

Я села на пол. Прислонилась к полотну. Среди всего что сейчас хотелось: спать, есть, на ручки, и чтобы все стало хорошо – получилось только ныть. Слезы потекли сами по себе. Будто бы не душа кровоточила, а тело соблюдало настроенные природой правила. Если все плохо – надо плакать. А еще как следует причитать и вспоминать трогательные моменты. "Мы тебя в обиду не дадим". А кто же спасет от обиды вас? Ребенок? Испачканный соплями несмышленыш?

***

Высокая зеленая трава щекочет воздух над холмами. То тут, то там в землю впиваются белоснежные зубы-руины мраморных колонн. Впереди маячит неряшливый рыжий огонек. Петя сидит спиной ко мне на одном из обломков, что-то напевая себе под нос.

- Петя, - зову я, подходя ближе.

- …поступай так, как считаешь нужным, но если все отвернутся от тебя, уплывай, милая сестрёнка…[1]

- Петь! – я протягиваю руку к нему, но тут на плече сжимаются тонкие пальцы, и кто-то с силой тащит назад.

- Не смотри туда, сестра. Заглянешь раз – не оглянешься.

Сиаре стоит рядом. В его невероятных голубых глазах видно мое отражение. Только оно. Кругом мутная пустота. Жуткое ничего с привкусом одиночества.

- На что мне оглядываться? Что у меня осталось? Ничего. Все ушли. Даже глупый голос, который перебивает мои мысли. Все.

Видящий кладет ладонь мне на глаза. Мираж растворяется в приятной тьме. Остается только звук.

- Вот так свет не видно, но оно есть. Надо смотреть пока не видишь, - он опускает руку обратно на плечо и шепчет: - Тебя ждут.

«Прелестный ребенок, разве ты не знаешь, что ты юна - у тебя вся жизнь впереди, и ты можешь расстаться с этим слишком скоро. Чересчур скоро».

***

Сквозь сон донесся треск звонка. Я откашлялась, вытерла нос рукавом и пошла открывать. На пороге стоял Рома. На секунду он показался галлюцинацией – очень странно было видеть перед собой живое существо со знакомыми чертами. И еще страннее, что оно двигалось и говорило.

- Ли, я тебе, - Рома сходу потянулся к рюкзаку. - Привет, ага. Короче, это - суп, - он протянул пластиковый контейнер с густой жижей внутри и наконец встретился со мной глазами. – Все плохо?

В голосе не сквозило ни жалости, ни трепета, ни обнадеживающего тепла. Просто терпеливая готовность ко всему, что последует за таким вопросом. Будь то истерика или сухое «да». Я пожала плечами. Рома кивнул, зашел в квартиру, закрыл дверь, повел меня на кухню. Там он перелил суп в тарелку, погрел, поставил на стол и сел рядом.