Дозор валькирии

Ⅰ

Гунн сидела между зубцами башни, свесив вниз ноги и с любопытством осматривая окрестности. Это была самая высокая башня в городе-крепости, расположившейся на обширном холме против кряжистой горной долины. Уныло-однотонная кипа облаков нависала над ними тяжело, но не грозно, с явно усталым равнодушием. В приближавшихся сумерках угадывалась беспокойная ночь. Время от времени со стороны гор налетал цепкий ледяной ветер. Хватаясь за продырявленные бочонки, перегоняя пыль и соломенную ветошь, он завывал в щелях и колодцах, в дверных проемах и незакрепленных ставнях, гулял по стенам и по улицам, по сожженным и разрушенным домам, заглядывал под столы и брошенные телеги, забирался под одежды и человеческую кожу, ежившуюся и кутавшуюся еще сильнее, но бессильную противостать стихии.

Сидя наверху в легком платье, Гунн, казалось, совершенно не замечала ветра. Простиравшаяся перед ней каменистая долина пересекалась лишь узкой полоской реки с переброшенным через нее некогда «мостом», до основания теперь разрушенным. Серый пейзаж этот не менялся на протяжении миль, и петляющий горный хребет, окаймлявший почти безжизненную чашу долины, взлетал и устремлялся ввысь столь же мертвенными и грубыми чертами. Лишь кое-где они смягчались зеленью, что сиротливо ютилась на скалах в вечной дружбе-вражде с Ньёрдом. Присмотревшись, девушка разглядела один из таких чахлых и смиренных кустиков возле самого края обрыва. Молочно-белые, с намеком на смущенную розоватость лепестки, продолговатые и вытянутые язычком листья, местами обкусанные и оборванные зверем. Неглубокие, но вцепившиеся намертво корни, умолившие бездушный камень и выторговавшие суровую жизнь. А между ними – замерший на бегу грызун, поводящий носом и укрывшийся от ветра перед новым опасным рывком.

Скользя по складкам и морщинам древних угловатых великанов, взгляд Гунн снова оказывался на дне и устремлялся дальше и правее по долине, переходившей уже в горное ущелье. Усеянное огнями и мелькавшими то и дело силуэтами оно особенно привлекало внимание девушки. В образовавшийся при свете дня лагерь продолжали прибывать вооруженные люди. Большую его часть скрывал высокий размашистый гребень, и лишь восточная оконечность ущелья давала пищу живому воображению.

Снова начиная приглядываться, Гунн различала уже пламя костра и группу из десяти человек, усевшихся и улегшихся кругом. Один из них, самый высокий и горластый, рассказывал длинную и грязную историю, над которой товарищи его гулко и надрывно хохотали, призывая все больше и больше слушателей. Лицо воина-рассказчика было разом обаятельным и грубым, честным, но довольно глуповатым, что, присмотревшись еще внимательнее, девушка поняла и по улыбке. В ней не хватало нескольких зубов, что не делало ее сильно отталкивающей. Признав это, Гунн перешла к его сидевшим и лежавшим товарищам, затем – снова к ущелью, к восточным и более крутым склонам хребта, оканчивавшегося на севере новым, еще более широким и неприступным гребнем. За ним начинались иные, совсем уже далекие и туманные земли, с иной и неведомой жизнью.

Еще раз охватив взглядом увиденное, девушка посмотрела на небо и тихо чему-то улыбнулась. Гунн умерла вскоре после того, как ей исполнилось двадцать лет. Ее отец Сигмунд, конунг народа данов, пытался вызволить дочь из плена, и в этот день, ранним весенним утром, она была убита начальником городской стражи, убита бессмысленно, жестоко и кроваво. Захваченная ранее англичанами, девушка служила залогом договора, против воли заключенного Сигмундом. И без того хрупкий и невозможный мир рухнул, обернувшись кошмаром для всех живых. Город, где содержалась пленница, был взят и разграблен данами, не пощадившими почти никого. Объединенные силы англичан выступили спустя неделю, вознамерившись вернуть крепость обратно и отомстить иноземным захватчикам.

Оказавшись заложницей обстоятельств, лишенная дома и надежды на спасение, Гунн была принята семьей коменданта. Не взирая на неодобрительные взгляды, он посочувствовал ее положению и оставался в этом неумолим. Следуя природной доброте, комендант относился к Гунн как к равной, призывая к тому и домочадцев. Его жена, поначалу холодно принимавшая «чужеземную девку», проникалась к ней все большим уважением, видя, как просто и незлобиво та встречает нападки и откровенно враждебное к себе отношение. Когда же собственная ее дочь, – ровесница пленницы, – легко и быстро подружилась с девушкой, сердце женщины окончательно растаяло.

Воспитываясь в этой семье, перенимая их традиции и культуру, Гунн испытывала мучительное и радостное чувство, не зная, возможно ли, допустимо ли такое. Ей искренне нравились эти люди, да и она сама – высокая и золотоволосая, стройная, но крепкая, с белыми руками и белой изящной шеей, – куда больше походила на леди, чем на дочь сурового скандинавского воина. Мир этого города и тех земель, что лежали за видными из окон холмами, был ей куда ближе и милее. Но тяжелое саднящее чувство при всякой мысли и воспоминании об отце не оставляло и не давало покоя, посещая ее в ночные часы.

Сколько она помнила и знала по рассказам, Гунн с раннего детства осталась одна и росла под присмотром Сигмунда, не знавшего, как к ней подступиться. Тем не менее, сознавая ее предназначение, отец прилагал все усилия, чтобы воспитать и укрепить свое любимое и единственное дитя. Воспитать и обучить всему, что должна уметь дочь истинного датского вождя, будущая воительница, либо жена воина, призванная хранить очаг. Однако и сознание того, что Гунн – иная, более возвышенная и величественная, словно из рода владычицы Фрейи, никогда не покидало конунга, помнившего о том, кем была ее несчастная мать. Он повстречал ее в далеком путешествии, горячо полюбив и взяв по согласию в жены. Ровно через год она умерла, и никто, даже мудрейшие знахари Севера, не сумели назвать причины.

Этой тайны Сигмунд не поведал никому, кроме Фрагнира, – старого, проверенного годами и битвами друга, своей правой руки. Его знали как человека молчаливого и мудрого, сурового, но всегда справедливого. Конунг и сам становился все более угрюмым и все чаще предавался занятиям, не свойственным повелителю викингов. Он проводил часы в размышлениях и за чтением иноземных книг, приглашал и выслушивал скальдов, беседовал со всеми странниками, безумцами и магами. Многие верные и давние соратники начинали беспокоиться о его здравомыслии. Так или иначе, казалось очевидным, что с рождением дочери, а уж тем более – после гибели жены, Сигмунд навсегда изменился. Об этом не говорили вслух, однако мало кто сомневался, что еще при ее жизни конунг находился под действием колдовства, темного и необоримого.