Дракон и мама для его принцессы

глава 1

Рука у неё дрожит. Не от старания. От ярости. Зелёные глаза, точь-в-точь как у её матери, не следят за пером — они прожигают пергамент ненавистью. И пергамент, чувствительный к чистой силе воли, отвечает ей взаимностью.

Первый завиток руны «Основа» начинает дымиться. Потом трещать по жилкам. Чёрные чернила вскипают пузырями ядовитой зелени.

— Алисия. Контроль!

Мой голос должен звучать как закон, но сегодня он звучит как эхо в пустой пещере. Дочь его не слышит. Её пальцы сжимают перо так, что костяная ручка трещит.

— Не хочу! — её крик не детский визг, это рёв загнанного зверя, отточенный эхом горных ущелий. — Никаких дурацких крючков! Я не буду!

Она швыряет перо, и оно вонзается в дубовую столешницу, замирая и дрожа. Маленький акт неповиновения, который заставляет моё собственное сердце сжаться в комок холодного железа. Не из-за испорченного стола. Из-за её взгляда. В нём — панический, животный ужас. Мой ужас, который я годами в неё вкладывал. И теперь он направлен на меня.

— Академия «Серебряных Врат» — лучшая в предгорьях, — говорю я, и каждое слово даётся с усилием, будто я ворочаю глыбы. — Ты будешь знать то, что знают они. Языки, цифры, основы чёткой магии. Это твоё право по рождению.

— Моё право — жить здесь! — она вскакивает, и стул летит назад, разбиваясь о каменный пол с грохотом, от которого звенят уши. — У меня есть Камнегрыз! И Искринка учит меня танцу пламени лучше любых книг! А Ручеёшек поёт мне истории! Мне не нужны эти дурацкие люди и их тупые буквы!

Она машет рукой, и очаг через весь зал взрывается фонтаном искр. Огненные саламандры, её «друзья», в панике разбегаются по трещинам в камне. Магия в ней бушует, неконтролируемая, как весенний паводок. От страха. От беспомощности. От меня.

— Ты — Рокс, — рычу я, и в голосе прорывается тот самый рокот, от которого дрожат склоны. — Нас не ломает страх. Мы его сжигаем.

— А я НЕ ТЫ! — выкрикивает она, и в её голосе такая бездонная боль, что мне хочется шагнуть назад. — Я не хочу жечь! Я хочу… я хочу…

Моя крошка не знает чего хочет. Знает лишь то, что этого: этой каменной комнаты, этого гневного великана вместо отца, этой бесконечной учёбы силе — она не хочет. Её лицо искажает гримаса, и по щекам катятся слёзы. Настоящие. Горькие. От бессилия.

— Я не понимаю… — она всхлипывает отступая. — Я тупая… У меня не получается… Оставь меня в покое!

Алисия разворачивается и бежит. Не просто из зала. Её босые ноги стучат по камню, разносясь эхом по коридорам. Через мгновение доносится грохот тяжёлой двери её комнаты и щелчок магического засова. Моего засова. Того, что я поставил, чтобы никакая внешняя угроза…

Защита сработала. Угроза оказалась внутри.

Тишина, что опускается после, гуще и тяжелее горного тумана. Я смотрю на дымящийся пергамент. На треснувшее перо. На осколки стула.

Меня окружает беспомощность.

Она обволакивает, холодная и знакомая. Я могу сдвинуть русло реки. Могу остановить лавину. Могу обратить в пепел отряд лучших рыцарей. Но я не могу заставить свою семилетнюю дочь нарисовать ровный завиток. Не могу объяснить, почему мир, который я для неё выстроил — самый безопасный, самый прочный в мире — вдруг стал для неё клеткой.

Завтра я отвезу её туда. Силой. Здесь нет места выбору.

Решительным шагом я прохожу через зал. Дверь её комнаты — не древесина, а щит из спутанной энергии и отчаяния. Она пыталась забаррикадировать её мебелью и своей дикой, неотёсанной магией. Слабая, неумелая преграда. Один резкий удар моей воли — и защита ломается с хрустом. Дверь отскакивает.

Внутри царит хаос. Воздух гудит от нерастраченной силы, пахнет гарью и солью детских слёз.

— Завтра утром, — мой голос звучит в гробовой тишине комнаты, — мы едем в Академию. Хочешь ты этого или нет. Это не обсуждается.

Я не вижу её. Она — как дух гор, слилась с тенями. Но я чувствую её. Ярость. Страх. Ощущение предательства.

— Только попробуй ослушаться, — добавляю я, и это уже не угроза. Это молитва: «Послушайся. Сделай это для меня. Потому что я больше не знаю, как для тебя лучше».

И тогда камин в дальнем углу комнаты взрывается.

Не огнём. Чёрным дымом, который поглощает свет. Пластины сланца лопаются с оглушительным грохотом. Волна жара и тьмы бьёт мне в лицо, заставляя на миг отшатнуться.

А потом, в центре этого кошмара, на фоне поглощающей всё сажи, я вижу её.

Она стоит, выпрямившись во весь свой крошечный рост, лицо исчерчено сажевыми дорожками, будто слезами тьмы. Но в её зелёных глазах — не слёзы. Там холодная, взрослая, отточенная ярость, которой я её не учил.

— Хорошо, — говорит её голос, сиплый от дыма, но невероятно чёткий, режущий тишину как стекло. — Я поеду.

Во мне что-то отпускает. Слабость. Глупая надежда.

Но дочь не закончила. Она делает шаг вперёд, через чёрный дым, который расступается перед ней, как покорная тень, и замирает в двух шагах от меня. Её взгляд лишён всего детского, всего, что я помню.

— Но ответь мне сначала на один вопрос, отец, — Алисия бросает слова не как вызов, а как приговор, который ждал своего часа. — Тебе нужно, чтобы я научилась их контролировать?

Она делает микроскопическую паузу, достаточную, чтобы я почувствовал лезвие у самого горла.

— Или чтобы я научилась скрывать, что я — такая же чудовищная, как ты?