Дракон, которому нельзя желать

Глава 1. Женщина, которая вошла не туда

Глава 1. Женщина, которая вошла не туда

В доме Рейнара Ардена пахло не богатством, хотя богатства там было столько, что любая девчонка из Нижних кварталов могла бы ослепнуть от одного только вида резных дверей, тяжёлых штор, бронзовых светильников и ковров, по которым жалко было ходить даже в чистой обуви. В доме генерала пахло железом, горячим камнем и чем-то ещё - терпким, сухим, почти звериным, будто где-то в глубине особняка держали не человека, а огромное существо, слишком долго запертое под землёй. Я заметила этот запах сразу, едва переступила порог чёрного служебного входа и оказалась в узком коридоре для прислуги. Там не было ни золота, ни парадного великолепия, ни портретов предков в драконьих доспехах, о которых так любили судачить на рынке. Там были только тёмные стены, каменный пол, ряд одинаковых дверей и молчаливая женщина в сером платье, которая шла впереди так быстро, словно боялась задержаться в этом крыле дольше необходимого. Она не оглядывалась, но я видела, как напряжены её плечи. В большом богатом доме прислуга обычно делала вид, что видит всё и не боится ничего. Здесь же все, кажется, делали вид, что ничего не видят, потому что боялись слишком многого.

Меня звали Мира Вельс, мне было двадцать три, и я не принадлежала к числу женщин, которых звали в такие дома через парадную дверь. Если богатые господа нуждались в лекаре, они посылали карету за господином Лауром, моим наставником, а если господин Лаур был пьян, болен, зол на весь свет или занят пациентом с более щедрым кошельком, вместо него шла я. Не лекарь, нет. Помощница. Девушка, которая могла держать таз, промывать рану, различать запах заражённой крови, варить настои и молчать, когда знатные люди в горячке говорили то, за что бедным отрезали языки. Меня этому научили рано. В Нижних кварталах молчание было таким же ремеслом, как штопка, торговля хлебом или воровство на перекрёстке. Но в тот день, когда меня привели в дом генерала Ардена, я впервые подумала, что молчание бывает не спасением, а ловушкой. Потому что с каждым шагом по коридору мне всё яснее казалось: меня сюда позвали не для того, чтобы я кому-то помогла. Меня сюда позвали потому, что настоящего лекаря рядом не оказалось, а кто-то в этом доме боялся ждать.

Женщина в сером остановилась у поворота и наконец посмотрела на меня. Лицо у неё было гладкое, старшее, с той выученной бесстрастностью, которую богатые дома прививают прислуге лучше монастырских наставников. Но глаза её жили отдельно от лица. Они быстро скользнули по моей накидке, по потёртой сумке с травами, по рукам без перчаток, по простому платью, застёгнутому до горла. Взгляд был не презрительный, как я ожидала, а почти жалостливый. От этого стало хуже. Презрение я понимала. Жалость в таких местах обычно появлялась перед тем, как тебя отправляли туда, откуда не возвращались.

- Господин Лаур не пришёл, - сказала она тихо, будто это было не объяснение, а обвинение, которое почему-то предъявляли мне. - Нам передали, что вместо него будете вы.

- Господин Лаур передал, что у вашего пациента жар, судороги и ожоги неизвестного происхождения, - ответила я, стараясь говорить ровно. - Если он соврал, можете спорить с ним утром, когда он протрезвеет. А сейчас я здесь.

Женщина чуть дёрнула уголком губ, но улыбкой это назвать было нельзя. Она снова двинулась вперёд. Мне пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать. Сумка била по бедру, внутри звякали склянки, в груди неприятно стучало сердце. Чем дальше мы шли, тем теплее становился воздух. Не просто душнее - именно теплее, как в пекарне перед рассветом, когда печи уже раскалены, а хлеб ещё не вынули. Где-то за стенами глухо стонал металл. Сначала я решила, что это трубы или замки, потом поняла: цепи. Тяжёлые цепи. Их тянули, отпускали, снова тянули, и камень отвечал низким дрожанием.

- Кто пациент? - спросила я.

Женщина не остановилась, но её пальцы сжались на связке ключей так крепко, что костяшки побелели.

- Вам не нужно знать имя.

- Мне нужно знать, человек это или нет, - сказала я, прежде чем успела прикусить язык. Богатые не любили, когда бедные шутили, а я шутила особенно плохо, когда мне было страшно.

На этот раз она всё-таки оглянулась. В её взгляде не было ни смеха, ни раздражения. Только предупреждение.

- Здесь все люди, госпожа Вельс. Некоторые просто дороже остальных.

Я могла бы промолчать. Должна была промолчать. Но мой язык всегда считал себя храбрее головы.

- Дороже - значит, кровоточат золотом?

Женщина отвернулась. И, кажется, впервые за всё время её плечи немного опустились.

- Дороже - значит, если они умрут, вместе с ними могут умереть те, кто стоял рядом.

После этого мы почти не говорили. Коридор закончился лестницей, лестница - ещё одним коридором, шире и богаче прежнего. Здесь уже были ковры, резные колонны, ниши с высокими узкими вазами и тёмные зеркала в серебряных рамах. Но богатство казалось не украшением, а маской, натянутой на рану. За закрытыми дверями шептались слуги. Кто-то резко умолк, когда мы проходили мимо. В одном месте на полу я заметила тёмное пятно, плохо отмытое от камня. В другом - следы копоти вокруг дверной ручки, будто кто-то взялся за металл раскалённой ладонью. Я уже не спрашивала, потому что ответ начал складываться сам, и он мне не нравился. Жар, ожоги, серебряные ключи, цепи, слуги, которые не смотрят в сторону хозяйского крыла. В Империи было не так много людей, ради которых могли поднять ночью весь дом, но спрятать их болезнь даже от собственного лекаря. Ещё меньше было тех, чьё тело могло греть камни сквозь стены.

Женщина в сером остановилась у высокой двери из тёмного дерева. На двери не было герба, но он и не требовался. Даже я, девчонка из Нижних кварталов, знала знак рода Арденов: дракон, свернувшийся вокруг меча, и раскрытая пасть, из которой вместо пламени выходила корона. Здесь этот знак был вырезан не на двери, а на бронзовой пластине у косяка, почти незаметно, словно хозяин не нуждался в напоминании, кто он. Или, наоборот, не хотел видеть это слишком часто.