Дракон возврату не подлежит

Глава 4.

Я услышала шелест и быстрые шаги, сердце ухнуло куда-то в пятки. Все звуки терялись за бешеным стуков в ушах, как собственное дыхание сбилось. Пальцы дрожали, не с первого раза попала в домофон, музыка заиграла, приглашая войти. Я рванула на себя дверь, но не смогла сделать и шага.

Миша схватил меня за плечо и развернул к себе, не давая уйти так просто. Дыхание сбилось, всё тело замерло. Безумные глаза смотрели на меня с грустью, которая быстро мешалась со злостью.

— Подожди! — рыкнул он, почти приказывая, — нам нужно поговорить.

Сердце билось испуганной птицей затихая. Меня всё ещё пробивало мелкой дрожью, ключи жалобно звякнули в руках. Говорить с ним не хотелось, видеться тоже. Но рот лишь беззвучно открывался, будто я выброшенная на берег рыба. В носу защипало, от подступающих слёз.

Миша округлил глаза и сгрёб меня в охапку, игнорируя, как руки упёрлись ему в грудь. Я пыталась высвободиться, но он, как и очень часто раньше, абсолютно проигнорировал это. Даже не обращал внимания, что я, как безвольная кукла, неправильно изогнулась и всем телом пытаюсь вернуться к подъезду.

Слёзы медленно застилали глаза, закрывая всё мутной пеленой, Миша гладил меня по голове, и от этого становилось всё только хуже. Зачем он пришёл? Я не хотела его видеть!

В груди нарастал комок боли, и я задыхалась от обиды и злости. Весь месяц так старательно избегала думать или вспоминать об этом придурке, чтобы теперь он одним появлением испортил всё!

И где-то внутри, бабушкиным голосом, разум просил не провоцировать, дать ему то, что хочет. Целее буду.

В памяти всплывали вспышками красные флаги. Как Миша никогда не брал трубку поздно вечером, как он просил самой ему не звонить, как отказывался ходить в людные места. Как постоянно сгребал меня в охапку, придавливал до боли, до маленьких синяков. Как иногда, вечерами на кухне, вместо разговоров просто сидел в телефоне, как отвечал безразличное «мг» на все мои истории.

— Ира, прости, — повторял он хриплым голосом, — я такой идиот. Я всё понял. Хочешь на колени стану?

Я жадно вдыхала воздух и заходилась рыданиями. Даже не по неудавшимся отношениям, а по самой себе. Не было сил оттолкнуть его, хотя бы что-то сказать. Все слова застревали в горле, тонули во всхлипах. Я прикусила губу, пытаясь хоть как-то прийти в себя, но вместо этого разрыдалась ещё больше. Рот заполнил солоноватый привкус.

— Ира, я понимаю… всё будет хорошо. Прости, нужно было раньше…

Миша что-то бормотал, но я не слушала, подбадривала саму себя, просила собраться и, наконец, вырваться из горячих, липких и неприятных объятий. Его руки словно два жгута обвили талию, водили по спине, оставляя после себя лишь неприятную дрожь, болезненную. Будто тысяча мелких иголочек протыкали меня каждый раз.

— М-миша… — наконец подала я голос.

Я испугалась, ведь сама на себя не была похожа. Всегда за словом в карман не лезу, отвечаю резко и хлёстко, а тут расклеилась будто ребёнок. Голос совсем не мой, сиплый, тихий, выходил урывками, но это уже было что-то. Я прокашлялась. Миша замолчал и слегка отстранился, не выпуская меня из объятий, он внимательно смотря в лицо. Пытаясь показать мне свою страдальческую мину.

— Уходи.

— Что?

— Ч-что слышал.

Я дёрнулась, и его руки безвольно опали, наконец освобождая меня. Лицо вытянулось от удивления, в свете подъездного фонаря он выглядел будто масляная картина авангардистов. Странная. Грубая.

— Уходи…

Я быстро открыла сумочку, нащупала внутри деньги, долго искала пятитысячную купюру. А потом сунула ему в ладони сжимая. Мой голос всё ещё не слушался, но я постепенно возвращала власть над собственным телом. Пусть меня трясло, пусть я сомневалась, но начала действовать. Главное — не спровоцировать.

— Вот.

Он уставился на всученные деньги, нахмурился, попытался вернуть, но я быстро подняла руки, уворачиваясь, делая шаг обратно к подъезду.

— Забери и больше не приходи.

— Ира…

— Не приходи, не присылай мне ничего.

Я почувствовала, как по моему лицу прошёл спазм, я сдерживалась, чтобы не разрыдаться снова, будто маленькая девочка. А Миша это видел, он замешкался, всего на секунду, а в следующую взорвался криком:

— Да послушай же ты! Упрямая дура, — последнее он прошипел, плюясь, смотря исподлобья.

Для меня это была словно пощёчина, я резко выпрямилась от его крика и замерла, как олень в свете фар. Мишу затрясло, как в плохих мелодрамах, лицо покраснело от самой шеи до кончиков ушей. Он сжал кулаки, и моё сердце пропустило несколько ударов. Зря я это затеяла…

— Из-за тебя, дура! — он плевался, лицо исказилось от ярости, — из-за тебя на меня написали заяву! Ты знаешь, что мне грозит? Уголовка! Срок за то, что я бегал голым в общественном месте!

Я дрожала, не чувствовала почвы под ногами, только холодную дверь подъезда за спиной. Не смела оторвать глаза от этого ужаса. Красное лицо, перекошенные губы, брови, сведённые к переносице. И тысяча морщин, которые исказили некогда любимое лицо до неузнаваемости. Таким я не видела Мишу никогда. Откровенно говоря, я его почти и не знала.

Сколько мы были знакомы? Полгода? А виделись и того меньше. И почему я доверилась такому человеку?

Он всё кричал и кричал, повторял по кругу одно и то же. Что я разрушила его жизнь. Я не вслушивалась, позволяла ему выговориться и надеялась, что соседи уже вызволи кого-нибудь. А ещё старалась не смотреть на его лицо, куда-то чуть выше. Чтобы не спровоцировать ещё больше.

Я бы, наверное, так и стояла, пока мой слух не резануло одно слово: «жена». Я нахмурилась, дёрнула головой. Поток ярости всё ещё вылетал из перекошенного рта, вместе с плевками.

— А бизнес на ней! Ты понимаешь?! Я всё могу потерять. Из-за тебя!

— Что?

Успевшая подсохнуть ранка на губе треснула, я поморщилась от боли, голос всё ещё хриплый, но больше похожий на мой, плохо слушался, и я повторила.