Драконье золото не горит

Глава 1. Наследство тётушки Морриган.

Запах разбудил меня раньше, чем свет.

Пахло пылью, старой, въедливой, перемешанной с каким-то сладковатым запахом, напоминающим сухие травы. Еще пахло плесенью. И воском. И почему-то старой бумагой, той самой, что собирается в букинистических лавках, куда я так любила захаживать по выходным.

Я не открывала глаза. Просто лежала и вдыхала этот странный коктейль запахов, пытаясь сообразить, когда это я успела заснуть в чьей-то библиотеке. Хотя нет. В моей постели так не пахнет. В моей постели пахнет лавандовым спреем для сна, который я покупаю в масс-маркете, и еще, едва чуть-чуть, корицей от вчерашних булочек.

Булочки.

Я вдруг отчетливо вспомнила вчерашний вечер. Вспомнила, как закрыла студию после последней клиентки, молодой женщины с потерянным взглядом, которая пришла с вопросом: «Он вернется?» В таких случаях я никогда не гадала сразу. Сначала чай. Разговор. Попытка понять, а нужно ли ей вообще, чтобы «он» возвращался. Диплом психолога не просто бумажка. Таро для меня всегда было инструментом, а не магией. По крайней мере, так я себе говорила.

После клиентки я вышла на улицу. Москва дышала апрельской слякотью. Я зашла в любимую пекарню у метро, ту самую, где булочки с корицей пекут при тебе и щедро поливают глазурью. Продавщица Маша, увидев меня, улыбнулась: «Кира, тебе как обычно?» И я кивнула, потому что «как обычно» — это четыре булочки и кофе с собой.

Дома я переоделась в любимую футболку с единорогом, забралась в кровать с булочками и ноутбуком и включила фоном какой-то сериал про драконов. Последнее, что я помню, как провалилась в сон, не досмотрев даже до середины серии. Плед в серо-розовую клетку был по-домашнему уютным. Телефон на тумбочке мигал уведомлением: клиентка спрашивала, приснится ли ей суженый после расклада.

Я не ответила.

Потому что заснула в Москве, а проснулась...

Я открыла глаза.

И тут же пожалела.

Потому что надо мной нависал потолок, которого я никогда в жизни не видела. Высокий, с темными деревянными балками, затянутыми паутиной. Настоящей паутиной, а не той декоративной, что продается в магазинах к Хэллоуину. С балок свисали пучки каких-то трав, сухих, пожелтевших, перевязанных выцветшими ленточками. Некоторые травы были мне смутно знакомы по ботаническим справочникам: полынь, зверобой, шалфей. А некоторые я видела впервые, например, те, что светились бледно-голубым в темноте.

Я рывком села.

И замерла.

Это была не моя спальня.

Вообще не спальня. Я сидела на чем-то, отдаленно напоминающем кушетку, жесткую, обитую потрескавшейся темно-бордовой тканью. Кушетка стояла в небольшой комнате, заставленной до потолка шкафами, полками и коробками. Повсюду громоздились книги в кожаных переплетах, подсвечники с оплывшим воском, стеклянные банки с мутным содержимым и какие-то статуэтки, изображающие то ли драконов, то ли ящериц-переростков. В углу возвышалось напольное зеркало в потемневшей раме, а рядом глобус, но не земной: материки на нем были совсем другими, и я готова была поклясться, что один из них слегка светился.

— Так, — сказала я вслух. — Кира. Соберись. Ты психолог. Ты умеешь анализировать.

Голос прозвучал глухо, словно его съели пыльные шторы, закрывающие единственное окно. Я осторожно спустила ноги на пол, дощатый, скрипучий, устланный выцветшим ковром с восточным узором.

Первая мысль была идиотской: меня похитили. Но похитители обычно не оставляют жертву одну в комнате, полной антиквариата. И не переодевают ее в странную одежду.

Я опустила взгляд на себя.

На мне была ночная рубашка, длинная, до щиколоток, из плотного кремового льна, с кружевным воротничком. Не мое. Совершенно не мое. Я сплю в футболке и в мягких пижамных штанах с единорогами.

Руки. Я посмотрела на свои руки. Те же короткие пальцы с аккуратным маникюром (спасибо, вчера была у мастера), то же родимое пятнышко на запястье в виде полумесяца. Я поднесла ладони к лицу, сжала и разжала кулаки. Мои руки. Определенно мои. Я даже увидела крошечный след от ожога, в прошлом году неудачно схватилась за противень с булочками.

— Хорошо, — прошептала я. — Руки мои. Тело вроде мое. Тогда почему...

Я встала и, пошатываясь, кушетка оказалась выше, чем я думала, подошла к зеркалу.

Из мутного стекла на меня смотрела я.

Кира Вэйн. Двадцать восемь лет. Рост полтора метра с кепкой. Фигура — «есть за что подержаться», как говорила моя бабушка, мягко намекая на пышные бедра и округлые щеки. Я не была толстой в том смысле, который вкладывают в это слово глянцевые журналы. Я была... уютной. Такой, которую хочется обнять. По крайней мере, так говорила моя лучшая подруга Ленка, когда я в очередной раз жаловалась, что не влезаю в модные джинсы. «Кира, — говорила она, закатывая глаза, — ты не толстая. Ты тактильная. Мужчины любят тактильных». Я не спорила, хотя личная жизнь у меня была примерно такой же активной, как спящий дракон. То есть никакой.

Темные волосы, сейчас растрепанные, спутанные после сна. Карие глаза, в которых сейчас плескалась паника. Мое лицо. Мои веснушки на носу. Моя маленькая родинка над левой бровью.

— Отлично, — сказала я своему отражению. — Ты — это ты. Тогда где, черт возьми, находится «здесь»?

Ответ нашелся быстрее, чем я ожидала.

На столе.

Точнее, на том, что я сначала приняла за прилавок, массивная деревянная конструкция у окна, заваленная бумагами, мешочками с травами и стеклянными шарами разного размера. Среди этого хаоса лежал конверт из плотной желтоватой бумаги, запечатанный сургучной печатью. Настоящей сургучной печатью с оттиском в виде то ли птицы, то ли дракона.

Я взяла конверт. Он был тяжелым, словно внутри лежало что-то металлическое. Сургуч хрустнул под пальцами, когда я сломала печать.

Внутри оказался сложенный вдвое лист бумаги и медный ключ на потемневшей цепочке. Ключ был старым, с замысловатой бородкой.

Я развернула письмо.

Почерк был незнакомым, с завитушками, словно писал человек из позапрошлого века. Но почему-то буквы складывались в слова, которые я легко понимала.