Драконий коготь, заячье сердце

Глава 18

Я не могу вспомнить своего настоящего имени: видно, заклятье было на мне так долго, что оно полностью стёрлось из моей памяти. Вырос я в семье деревенского священника, иерея Вениамина, — начал Янис свой рассказ. — Они с супругой жили в небольшом приходе при деревянной церкви в самом сердце Олонецкой губернии.

Семья наша была большая и дружная. Я был старше всех из детей и совсем ни на кого не похож: черноглазый и темноволосый, выделялся как белая ворона среди русоволосых братьев и сестёр. Так что я с самого начала подозревал, что священник и его супруга не были моими настоящими родителями. Но эти добрые люди принимали меня как родного, и я называл их батюшкой и матушкой.

Отец Вениамин прослыл среди крестьян своим человеком, который делил с ними и горести, и удачи. Был он простодушным, неунывающим весельчаком, отличным рассказчиком, не чурался простых мирских радостей, но верил искренне, даже как-то по-детски наивно.

Когда он начинал вести проповеди и рассказывал житиё Христа, у всех баб глаза становились на мокром месте, и даже мужики украдкой утирали скупую слезу. Сердце моего милого батюшки было открыто для мира, и для каждого страждущего он находил доброе слово или совет, даже для колдунов и ведьм, которых остальные священники на дух не переносили.

Я обожал отца Вениамина и с юных лет поставил себе задачей пойти по его стопам: отучиться в семинарии и нести мирским людям веру и утешение. В воскресной школе я научился читать, писать и проводил много времени за книгами, собираясь вскоре поступать в духовное училище в Петрозаводске.

— Образование — дело богоугодное, — говаривал мой отец, когда видел, как я допоздна засиживаюсь в белые ночи. — Только вот привычка полуночничать одним колдунам да волшебным тварям позволительна, а ты, сын мой, не таков, правда?

Ох, бедный мой батюшка, он надеялся на это до конца. Но тем летом, когда я ждал приезда комиссии для экзаменов в училище, его надежды разбились вдребезги.

Мне исполнилось двенадцать лет. Я подрос и даже замечал, как ровесницы стали краснеть и шушукаться, завидя меня, но я был поглощен учением и воротил нос от девчонок.

Однажды, когда я сидел у окна за книгой, в избу вбежала младшая сестра Нюрочка, моя любимица. В порыве ласки она кинулась мне на шею и вдруг нахмурилась.

— Дорогой брат, а чего это у тебя глаза как у кошки стали? — проговорила она с детской непосредственностью. Я засмеялся.

— Что это ты такое говоришь, Нюрка?

Нюра взяла матушкино зеркальце и поднесла к моему лицу. И правда — мои чёрные глаза поменяли цвет и стали почти прозрачными, а посередине их перечеркнул вертикальный зрачок, действительно точь-в-точь как у кошки. Или у чёрта… Я отпрянул тогда и разбил зеркальце. Вбежала матушка и, увидев осколки, запричитала:

— Ой, не к добру это! Будет семь лет несчастья.

Когда она увидела мои зрачки, то побледнела как мел.

— Я так и думала, что это случится, — она вдруг заплакала. — Я предупреждала Вениамина, что ничего хорошего из его благородства не выйдет!

«Что такое она говорит?» — подумал я и вдруг ощутил, как мои босые ноги и ладони покрыла будто гусиная кожа. Матушка схватила сестру, закрыв её от меня своим телом.

— Не подходи к Нюре, не трогай её! Чудище!

Я глянул на свои руки, а они почернели. Мне стало так худо и противно от самого себя, что я выбежал из избы и понёсся куда глаза глядят.

Так началась моя первая трансформация.

Поначалу я не осознал, что же со мной произошло. Внутри пылал холодный огонь. Огромная сила рвалась изнутри, наполняла мышцы мясом, вытягивала каждую клеточку моего тела. Я стал полон жизни и энергии. Ледяная мощь заструилась по моим венам, заставляя меня исступленно двигаться и плясать.

Я каким-то неведомым инстинктом догадался, что могу взлететь высоко-высоко, под самые облака. В голове у меня стало пусто, злые слова матушки забылись, я отдался своим желаниями и оказался в небе.

С головокружительной высоты было видно всю Олонецкую губернию. Я летел, ощущая себя вольным как птица, нежился в лучах солнышка и заныривал в мягкие влажные облака.

Не помню, сколько времени я парил, познавая свое новое тело, но в конце концов я обнаружил, что кружу над Онежским озером. Оно искрилось на солнце, такое огромное и бесконечное, и его вид наполнил меня счастьем.

Я спустился почти к самой воде и резвился, брызгаясь и задевая её гладкую поверхность. Вдруг я едва не врезался в лодку, в которой сидел рыбак. Тот вытаращил на меня глаза, как будто увидел призрака.

— Уходи, поганый змей! — закричал рыбак и замахнулся на меня веслом. Я увернулся и взмыл вверх, а вслед мне звучали новые проклятья.

Ликование полета отступило, и вместо него нахлынуло осознание, что со мной творится нечто ужасное. Я не знал, куда деться, но таинственный компас по-прежнему манил меня к онежской воде и её древним камням, как будто только они могли дать мне ответы. Я очутился на этом самом месте, где мы с тобой сейчас стоим. Опустившись на нагретые солнцем камни, я подошел к воде и наклонился.

На меня глядела чёрная оскаленная морда дракона, увенчанная витыми рогами. Я отшатнулся и закричал, но вместо собственного голоса услыхал только оглушительный рёв. Я побежал прочь от воды, но бежал я на четырёх когтистых лапах, а позади меня вился длинный хвост.