Драконья налоговая: Служба с огоньком

Пролог

Ноктарион не спал. За Завесой ночь не наступала — она правила. Луна висела над чёрными лесами так низко, будто могла задеть белые кроны древних деревьев. В серебряном свете неподвижно темнели озёра, где отражались не лица, а тайны, дороги лежали под корнями, под туманом, под памятью мира и открывались только тем, кого уже позвали.

Снег лежал на ветвях. Белый. Без холода. Он не падал с неба, не таял и не скрипел под ногами. Просто существовал — как древнее обещание, которое никто уже не помнил, но все ещё боялись нарушить.

В Зале Следа было тихо. Там, под сводами из чёрного камня, стояла серебряная чаша с лунной водой. Вода не отражала провидцев, высокие окна и узкие огни в чашах. Она отражала то, что ещё не случилось, если будущее подходило достаточно близко. Провидцы стояли вокруг чаши с закрытыми глазами. И слушали. Не воздух. Не шаги. Кровь.

Так было всегда. У каждого живого существа есть след. Страх оставляет тонкую нить. Желание — тепло. Имя — форму. Клятва — вес. Кровь — право. По следу Охота находила тех, кого уже назвал закон. Иногда это занимало мгновение. Иногда — годы. Иногда — целые человеческие жизни, которые для Ноктариона были не длиннее дыхания на стекле. Но ничто не исчезало бесследно. Никогда.

Сначала дрогнули дороги. Едва заметно. Серебристые тропы под корнями древних деревьев шевельнулись, словно живые. Где-то далеко в конюшнях ударил копытом чёрный конь. Белоглазая гончая подняла голову. Потом лунная вода потемнела. Одна из провидиц открыла глаза.

— След? — спросил кто-то в серебряной маске.

Провидица не ответила сразу. На поверхности воды появилась тонкая красная линия. Не дорога. Не имя. Скорее царапина на отражении. Линия дрогнула. Почти раскрылась. И вдруг рассыпалась огненными искрами. В Зале Следа стало холоднее, хотя в Ноктарионе снег не знал холода.

— Человеческий? — спросил всадник.

Провидица медленно наклонилась к чаше.

— Живой.

— Все следы живые, пока добыча дышит.

— Нет, — сказала она. — Этот сопротивляется.

Гончие у дверей поднялись. Все сразу. Они не лаяли. Вода снова дрогнула. Красная нить попыталась лечь в путь, но не подчинилась. Она не отдавалась, не пряталась, не просила. В ней было что-то невозможное для простой крови: отказ.

— Назвать добычу? — спросил молодой всадник.

Провидица долго смотрела в чашу.

Потом сказала:

— Её ещё нельзя назвать.

Маски повернулись к ней.

— Почему?

Ответить она не успела. Прозвучал Рог. Тихо. Глубоко. Так звучит не труба перед битвой, а древний закон, которому не нужно повышать голос.

Ноктарион услышал.

Белые деревья склонили ветви. Вороны раскрыли крылья. В конюшнях Охоты проснулись чёрные кони, а лунные дороги под корнями начали вспоминать путь.

У высокого окна, за которым лежал неподвижный лес, стоял тот, кто имел право слышать Рог полностью. Его лица не было видно. Только тень короны из ветвей и рога, вытянутые пальцы на чёрном камне подоконника и неподвижность существа, которое давно уже принадлежало не себе одному.

— След открыт? — спросил он.

— Не до конца.

— Охота услышала?

Ответ не понадобился. Рог прозвучал снова. На этот раз ближе. И в лунной воде тонкая красная линия вспыхнула ещё раз — упрямая, яркая, не желающая становиться дорогой.

Тот кто стоял у окна повернул голову.

— Что это?

Провидица опустила пальцы в чашу — и тут же отдёрнула руку. На коже остался красный след, тонкий, как порез. Без крови. Она побледнела.

— Не знаю.

Всадники молчали. Гончие смотрели на чашу белыми глазами. А за стенами Зала Следа Ноктарион начинал просыпаться. Не резко. Не полностью. Но достаточно, чтобы старые дороги вспомнили свои имена.

Провидица сжала руку у груди и прошептала:

— Охота уже услышала.

Стоящий у окна долго смотрел на лунную воду.

Потом тихо сказал:

— Тогда пусть человеческий мир молится, чтобы этот след не захотел ответа.